Апельсиновые слова

23.04.2016
Пока я не знаю, зачем мне это было надо. Узнаю потом, через несколько лет, как это обычно бывает – вдруг, ни с того ни с сего я понимаю, в какую безупречную логическую цепочку выстроились события прошлого, приведя меня именно к тому, к чему я должна была прийти.
Я читала «Дневник мага» как сказку, и книга так и осталась бы мистической историей, если бы не Моисейчева Маша, сказавшая, что этот странный путь в Сантьяго де Компостелу действительно существует. Путь звал меня полтора года. Я знала, что мне туда нужно, и абсолютно не понимала, зачем. И сейчас не понимаю тоже. Завтра утром ранним выходом из Туй начнется дорога. Двадцать девятого мая она должна закончиться в Сантьяго. У меня нет цели. Я не понимаю смысла своей затеи. Пеший поход в Сантьяго не имеет для меня отношения ни к вере, ни к религии. И все же две недели назад я поехала в Клин, чтобы получить благословение у знакомого в миру священника. Я не задумалась бы о благословении, но католичка Маша, сказала что я начинаю путь в первый день православной Страстной недели, и надо бы благословение. Почему бы и нет? И я поехала к отцу Владимиру. Паломнический путь в страстную неделю не был планом, а вся эта затея не объяснима рациональными вещами. Это как зов, как вой волка, повисший в ночи пронзительной тягостной струной, на него отзывается дикая свободная душа и пускается в неизвестный путь без цели и без смысла, сбивая о камни подушки лап.
На прошлой неделе я покупала экипировку, мой последний пеший поход закончился, когда мне было лет шестнадцать-семнадцать. Мне нужна обувь, рюкзак и, наверное, что-то еще. Консультант задает вопрос, сколько километров я планирую пройти и по какой дороге. Я говорю, что иду сто семнадцать километров по Испании и пока не знаю, что их будет больше. Он подхватывается:
- Я знаю! Путь монаха! – и поняв, что я иду одна, помогает собрать все, что может пригодиться в пути. Я перехожу из рук в руки. На мой тридцать девятый мне выдают огромные трекинговые ботинки сорок первого размера. Я ужасаюсь, пытаюсь протестовать и апеллировать к тому, что ношу 38,5. Парни не сдаются. На одной ноге у меня легкие итальянские балетки, на другой огромные ботинки с укрепленными носами. Боже, они ужасны. Пищу, что издохну в них от жары. Консультанты выдают специальные толстые носки, чтобы не издохла. Смиряюсь с неизбежным, натягиваю носок.
- Вы носочек-то неправильно надеваете, - сижу идиоткой, на половину ступни натянут носок, молча таращусь то на носок, то на консультанта. Интеллектуально терзаюсь - как ещё можно носок надеть, когда у него всего одно отверстие?
- Вы на правую ногу левый носок надеваете.
Упс...Носок оказался сложновыдуманный. Консультант, объясняет, как он устроен. Бездумно слушаю, какая мне разница. На носках написано, где левый, где правый, и то счастье. Напялила носки, ботинки сорок первого размера, стою перед зеркалом – интеллигентная блондинка в черепаховой оправе, платье в цветочек, черных носках и огромных ботинках с высокой шнуровкой.
- Парни, - говорю, - я ж из них выпаду...
Парни ползают под ногами, дергают шнурки:
-Привыкнете, зато ноги на склонах не повыворачиваете, - ботинки зафиксировались, подъем и щиколотка зажаты накрепко, ступня свободна. Щиколотка как в тисках.
- Парни, - говорю, - у меня ж весь нос пустой....
- Если он будет не пустой, после склонов сойдут ногти. 
Отправили на искусственный каменный склон бродить вверх-вниз по приклеенным камням. Побродила. Действительно удобно, нога вперёд не съезжает, как в обычной обуви. Выдали супинаторы. Отправили за рюкзаком. За рюкзаком понеслись дождевик, полотенце (странная маленькая тряпочка, пообещали, что мне его хватит), сумочка для документов. Проинструктировали, чтобы перед выходом мазала ноги вазелином, и до появления мозолей заклеивала пластырем все места, где начнет жечь. Поклялась и расписалась кровью, что до вылета хотя бы километров десять пройду в новых ботинках. Приврала слегка – прошла только семь
А сегодня я провела в этих ботинках семнадцать часов и действительно не устала.
Вечер двадцать второго. Я бросаю вещи на кровать и вычеркиваю их из списка. Василий активно участвует. Он не любит мои сборы и начинает суетиться, как только видит чемодан, но сегодня чемодана нет, и он любопытствует – сует усатую морду в пакеты, дергает хвостом.
Будильник поставлен на два часа. В шесть у меня самолет в Барселону, из Барселоны я лечу в Виго. Из Виго еду в Туй. Утром следующего дня начинается мой Камино – паломнический путь пилигрима, известно куда, неизвестно зачем.
Василий требует внимания. Я крашу ресницы. Он прыгает на диван, и так, как это делают все кошки, валится на бок семью килограммами, обрушивая на меня теплое пушистое тело. Времени нет, я тороплюсь и нервничаю, но чешу благосклонно предложенное светлое лохматое пузо.
Каширское шоссе. Три утра. Водитель едет со скоростью семьдесят пять километров. Я долго терплю, потому что он безупречно ровно ведет машину. Меня не укачивает, обычно укачиваюсь быстро. Я злюсь – семьдесят пять километров в час ночи на прямой пустой дороге.
- Может быть ускоримся? Я опоздаю на самолет.
Конечно же, я никуда не опоздаю, но семьдесят пять километров в час! Это уму непостижимо! Какого черта он тащится, как черепаха?!
- Здесь ограничение скорости, - я теряюсь от неожиданности. Какое ограничение?! Справа проплывает знак. Ограничение скорости – девяносто. Мы продолжаем тошнить в правом ряду на восьмидесяти. Я прислушиваюсь к себе. Почему я злюсь? Я не опаздываю, мне нравится, как он ведет машину.
Машина замирает перед шлагбаумами. Водитель не знает в какой въезжать.
- В любой! – у меня есть повод окрыситься.
Он проезжает шлагбаум и теряется на раздваивающейся дороге. Я злобно молчу, и он кривовато паркуется.
Зачем ты злишься? Куда ты торопишься? Не спеши, получай удовольствие. Меня пробивает. Первый урок Камино. Я еще даже не начала дорогу. Я желаю счастья удаляющимся красным огонькам.
Я выхожу из самолета в Барселоне и уже не спешу. Я чувствую время. Оно вязкое и тягучее. Оно мне нравится. У меня его много – целых десять дней. Подошва новых ботинок приятно пружинит. Семикилограммовый рюкзак давит массой на пояс и разгружает спину и плечи. Нужно купить симку. Симка, стоящая в телефоне, осталась от давно не существующей компании. Я люблю этот номер и не хочу его менять, но он не работает в международном роуминге. Расплачиваюсь за симку, вставляю ее в айфон – он ее не видит, в айпад – та же песня. Достаю древний маленький Самсунг, неубиваемый приятель, объехавший со мной больше десятка европейских городов. Картонный прямоугольник застревает в телефоне и обламывается, симка падает мне в руки. Обрывки картона из Самсунга не достать. Я остаюсь без связи и начинаю паниковать, пока не понимаю, что Самсунг дает возможность экстренных звонков даже без симки. Я не смогу позвонить домой, и мне тоже не смогут звонить. Небеса не обрушатся, есть Фейстайм, Телеграм, Фейсбук. Если приспичит, найду возможность связаться с домашними, а сейчас у меня появилось время только для себя самой. Я успокаиваюсь и начинаю приплясывать от радости. Мне хорошо. Самсунг летит в корзину –лишний вес, я надеваю рюкзак и иду искать автобусную остановку. Любую, как сложится. Второй урок за день – не пытайся все запланировать, пусть идет как идет.
Автобус до площади Каталонии, еду, куда глаза глядят. У меня есть четыре часа до следующего самолета. Выхожу на площади. Вокруг меня плотная веселая толпа. Я не люблю скопление людей, а здесь явно праздник – роза и пшеничный колос в руках у каждого второго. Как ни странно, мне хорошо в этом скопище галдящих людей, я пью их веселье вместе с ними. Захожу в ресторан, официант, танцуя на ходу и напевая в голос песню, несет поднос.
- Сегодня праздник?
- День розы.
В самолете, летящем в Виго, сухой высокий молодой отец носит на руках вдоль прохода дочь. Ей года полтора, у нее редкие светлые кудряшки и серые глаза. Она устала, ей хочется спать, но она не капризничает, хлопает осоловевшими глазами, обнимая отца за шею. Коричневая соска на розовой пластиковой цепочке пристегнута розовой прищепкой к воротнику отцовской рубашки. Он подносит ей соску, она наклоняется и надевается на нее ртом, потом приникает к его плечу, вздыхает и опускает длинные ресницы. Он носит ее по проходу уже час. Она висит на нем обезьянкой. Маленькие ноготки на пальцах ног светлее, чем кожа. Он прячет ее крохотные пятки в свои ладони. Я смотрю на них и понимаю, что нет многократно обмусоленной психологами требовательной отцовской любви к дочерям. Есть любовь безусловная и всепоглощающая. Есть бесконечная преданность взрослого мужчины своей крохотной женщине, и он будет носить ее на руках и греть ей розовые пятки и быть ей преданным всегда.
Девочка устает сидеть на руках, он опускает ее на пол. Она шлепает по проходу, а отец наклоняется так низко, что его макушка видна вровень с креслами, и бережет ее, держа вокруг нее крупные ладони с длинными ровными пальцами. Согнувшись крючком, он ходит за ней по салону самолета, оберегая от падений и ударов.
Папины дочки меня поймут. Мы, любимые дочери сильных влиятельных мужчин, отравлены бережностью отцов. Мы знаем, как может быть предан сильный мужчина дочери, и не хотим другого, и не можем смириться с тем, что нам не могут дать этого мужья и любовники.
Третий урок за день. Мужчина – для безмятежности и доверия, для ладоней, берегущих от падений самодостаточную сильную женщину.
Мне повезло дважды. Первым был мой отец. Большую часть моей жизни я прожила с ощущением, что, пока жив мой папа со мной ничего не может случиться. И помимо двух наиважнейших мужчин в этом мире, у меня есть мир, в котором я любимый его ребенок. Я люблю его. Он отвечает мне тем же. Со мной ничего не может случиться, пока я жива. А дальше посмотрим.

24.04.2016
Я взяла с собой ручку с оранжевой пастой и блокнот с гладкими листами бумаги. Мне нравится смотреть, как ложатся в мелкие клеточки апельсиновые слова. Когда я доберусь до ноутбука, я перенесу их на безликий лист безликим шрифтом и буду переставлять местами, заменять на другие и искать им порядок и место, пока они не зазвучат пронзительной мелодией в моей душе. А сейчас мне нравится чувствовать, как мягко идет по гладкой бумаге стержень гелиевой ручки и видеть, как тянутся за ней неразборчивые оранжевые строчки.
Я прошла большую часть сегодняшнего маршрута и позволила себе не снимая рюкзака упасть на каменные ступеньки, ведущие в никуда. За моей спиной начинается и тут же заканчивается какой-то странный парк. Я сижу, вытянув ноги, жмурюсь на солнце, как домашняя ленивая кошка на теплом подоконнике. Кошки понимают вкус жизни и прелесть бытия. В Москве мне не хватает солнца. Я сижу, подставляя солнцу нос. Нос сгорит, но это будет не сейчас. А может быть и не сгорит – я намазалась солнцезащитным кремом. Какая разница? Мне не миновать крестьянского загара за несколько дней пути.
Я не хочу никуда спешить. Наука первого дня неожиданно быстро усвоена. Не спеши, цени то, что доставляет тебе удовольствие и пользуйся этим. Я продолжаю нежиться на теплых камнях и подумываю, не достать ли блокнот и ручку с апельсиновой пастой. На подъем выскакивает молодой мотоциклист на ярком рыжем байке. Оранжевый шлем, оранжевый байк, оранжевая куртка. Я достаю блокнот и апельсиновую ручку. Порриньо никуда не денется. Я все равно приду туда сегодня. Я сажусь писать про сегодняшнее утро.
Утро. Я просыпаюсь в три. У нас уже четыре. Спать не хочется. В это время Василий начинает трогать меня резиновыми прохладными подушечками лап, иногда выпуская когти. Василий дома. Я в гостинице в Туе. На улице совсем темно, буду спать до рассвета, выходить в темноту не хочется. Четыре утра – темно, пять – темно, шесть сорок – еще не начинает светать. Время суток сдвинуто, в Москве светает в начале пятого. Я вылезаю из постели.
Старый дом. Стены, часть которых очистили до камней и оставили открытыми, пропитаны влагой. Я несусь в ванную – холодно и сыро. Полотенца влажные, мое белье тоже. Ныряю в душевую кабину, трясясь от холода, согреваюсь в горячей воде, она постепенно становится холоднее. Сначала я жду, что дальше опять погорячеет, потом поминаю, что здесь не может быть центрального отопления и горячей воды, значит где-то в бойлере горячая вода заканчивается, пора удирать из душа. Хватаю холодные влажные полотенца, начинаю лихорадочно вытираться.
Я влезаю во влажные джинсы, влажную рубашку и толстовку. Мои мечты о жизни в старом доме, сложенном из больших камней, мне больше не кажутся правильными. Ветровка лежала в рюкзаке, поэтому сухая. Повезло. Смотрю погоду – плюс восемь. Отличная температура для влажной холодной одежды. Буду греться рюкзаком и быстрым шагом. Дергаю лямки рюкзака, подгоняя его по спине, закрываю дверь номера тяжелым ключом, оставляю ключ в двери – так вчера попросил портье – и выхожу на улицу. Камино.
Первую желтую стрелку я нашла еще вчера. Ищу, вторую, третью. Мне страшно их пропустить, пока я не понимаю, что желтые стрелки и раковины гребешка поведут меня по всему пути до Сантьяго. Они на столбах, на стенах, на асфальте, на деревьях. Мы любимые дети мира. С нами, идущими по пути, ничего не может случиться. Нас ведут за собой знаки, заботливо расставленные кем-то неизвестным. Заросший темной щетиной испанец кричит мне:
-Камино! - и машет рукой в направлении стрелки. Стрелка направляет меня вниз по дороге мимо старой церкви. Обо мне заботится всё. Желтые стрелки, испанец, солнце, согревающее мокрую одежду. Я иду в потоках света, стараясь не плакать, но плачу, спускаясь вниз. Это так странно и неожиданно, когда всё вокруг заботится о тебе.
Асфальт кончился, я выхожу из города в лес, и все, что я люблю, он показывает мне с первых шагов – журчит ручей, воркует вяхирь, поют птицы, пахнет влагой и свежей травой. Я поднимаюсь по натоптанной тропе. Мне не хватает только лягушачьего хора. В самом конце подъема начинает солировать одна и следом за ней включается воплями небольшая лягушачья капелла, сидящая в болотце у дороги. Я думаю о том, что так же, как мой испанский путь размечен желтыми стрелками, есть тот, кто ведет меня всегда, и открывает мне путь знаками, просто я не умею их читать. Апельсиновый мотоциклист на рыжем байке – моя желтая стрелка. Через два часа я увижу его и достану блокнот и апельсиновую ручку. Порриньо подождет. Моя сиюминутная радость – оставить в серых клеточках апельсиновые слова.
Если Вы пойдете свой Камино, и он предложит Вам на выбор две дороги, одна из которых будет Alternativa, знайте, что она заведет Вас в буераки и Вы будете идти по лесу и грунтовке, хлюпая ботинками по ручьям. Там будет красиво, спокойно и тенисто. Именно на Альтернативу я и свернула, и полезла под воркование вяхирей по спускам и подъемам.

Я иду и думаю о том, какие слова будут ложиться неразборчивой апельсиновой вязью в мелкие клеточки блокнота. Складываю слова в предложения в ритме шагов. Путь лежит через эвкалиптовый лес. Странно видеть эвкалипты вперемешку с соснами. Под ногами эвкалиптовая кора, вдоль тропинки она лежит слоями. Прямо передо мной двумя величавыми колоннами стоят огромные нагие деревья, сбросившие кору. Я схожу с дороги и прижимаюсь к одному из них щекой, он гладкий и теплый.
Мы становимся старше, и сбрасываем с себя наносное, как эвкалиптовую кору. Мы открыты и беззащитны, но не слабы и не беспомощны, и взамен того, что мы отбросили, мир дает нам силу быть собой и бесстрашно открывать свою нагую душу. И к этим открытым нагим душам начинают прижиматься щеками другие, идущие свой путь.
Я уже встретилась с оранжевым байком и написала апельсиновые слова, сделала бездну снимков и перенюхала все цветы по дороге. В мои руки тыкался носом чей-то черный пес, предлагая всем желающим пообщаться свой жесткий загривок. Рыжий пес, исполняя собачий долг, облаял идущую передо мной немолодую пару, рявкнул на меня, но облаивать передумал. Мне очень хотелось погладить молодого рыжего жеребца, но он не откликнулся на мою инициативу и ушел подальше от дороги. На последних километрах перед Порриньо началось то, что я меньше всего ожидала – заболели оба тазобедренных сустава. Я промучилась пару километров, пока не вспомнила, что в рюкзаке есть обезболивающее. Запила таблетку последней водой. Не помогло. Иду вдоль маленькой речки и впервые не вижу стрелки. Через речку переброшен мост, оставаться на этом берегу или переходить на другой? И я перехожу на другой.
Я сделала две глупости, мост был второй. Я прошла около километра, пока спортивная пара на мой вопрос о Порриньо сказала, что мне не нужно в Порриньо, альберге в полукилометре впереди, но на том берегу, с которого я ушла. Они машут мне рукой в сторону второго моста и объясняют, как к нему пройти. Хорошая наука – не уходи со прямого пути, пока не увидишь знак.
Первая глупость – выйти из гостиницы голодной, планируя поесть по дороге. Мне не хотелось останавливаться, и на радость в лесу попалась девушка, торговавшая водой и крохотными круасанами. Я купила у нее круасан и зашагала дальше, распаковывая его на ходу. Он был умопомрачительно вкусным. Я развернулась за вторым. Двух круасанов мне вполне хватило на семнадцать километров. На подходе к альберге я вспомнила, что сегодня воскресенье, магазины и кафе будут закрыты, я остаюсь голодной. Падаю на скамейку возле альберге, снимаю рюкзак и достаю свой блокнот. Недалеко от меня сидит семейная пара. Женщина, удивительно похожая на дорогую мне Римму Авшалумову, молча подходит с пакетом кешью и насыпает мне полную горсть орехов. Мы обмениваемся короткими фразами. Они идут из Валенсы. Они португальцы. Муж называет ее Рахиль. У нее бездонные семитские глаза. Римка, откуда ты взялась в галисийской глуши?
Ночь в альберге стоит шесть евро. Пожилой испанец на ресепшен рассказывает, как пройти к ресторану. Киваю головой, беру схему с названием ресторана, выбираю себе кровать у окна, набиваю ботинки газетой, стираю носки, накрываю подушку своим шейным платком (постельное белье и одеяло не предусмотрены) и падаю спать. Просыпаюсь около четырех. Можно идти смотреть город.
До ресторана тащусь разбитой кошелкой, суставы возмущенно ноют и требуют покоя, но кошачье любопытство тянет вперед. Ресторан открыт. Меню на испанском. Тыкаю пальцем в «pork» в надежде на отбивную – получаю огромную булку, разрезанную вдоль и еще пополам. В булке вожделенная отбивная, грибы, помидоры, омлет и куча чего-то неопознанного. Съесть это невозможно, не пролезает в рот и очень много, осиливаю половину.
Пристаю к молоденьким девчонкам с вопросом где центр. Они ничего не понимают, но в итоге реагируют на «центр», произнесенный раз пять в различных вариациях, и машут мне руками в нужном направлении. Поспала, поела, жизнь началась заново, пропустить город, в котором я ни разу не была, невозможно. Я люблю ходить пешком по незнакомым городам. Центр города – большая тусовка местных. Магазины закрыты, но работает рынок во всю длину центральной улицы. Галдеж, смех, дети, собаки, колясочники, шкандыбающие с палочками напомаженные бабули. Я, видимо, шкандыбаю так же, но в менее респектабельном образе. Фотографирую дом с красивыми решетками. Галисиец лет сорока кидается наперерез, прыгает, смеется и машет руками, пытаясь попасть в кадр. Рядом с ним седой солидный мужчина и две девочки. Все смеются. Я тоже. Здесь все всегда смеются, или сегодня особенный день?
Я люблю разглядывать людей. Они очень разные в каждой из европейских стран. Стильные итальянцы из северной части страны, громоздкие широкоплечие немцы и немки, невзрачные австрийцы. Я, любитель высоких длинноногих тел, вдруг поражаюсь гармоничности коротконогих приземистых фигур с длинными талиями и крепкими крупными бедрами. Широкоплечие невысокие фигуры с крепкими ногами врастают в землю и кажутся более устойчивыми, приземленными и укорененными, чем длинноногие жители Москвы. Темные волосы, чеканные профили, яркие светлые глаза. Меня притягивает то, что никогда не казалось мне красивым – коротконогие мужчины и женщины с оливковой кожей.
Пью мохито, приготовленный прямо при мне на рынке. Покупаю апельсин, он цвета моих строчек, и возвращаюсь с покупкой в руке.
Пожилой госпитальеро выходит к стойке ресепшен на звук хлопнувшей двери. Протягиваю ему апельсин.
- It is for me?
- Yes, it is for you.
Он смеется и забирает апельсин с моей ладони. Рыжий смеющийся апельсиновый день.
Я стою в душе. Еле теплая вода выключается каждые полторы-две минуты. Замерзаю, торопливо намыливаю волосы. Вспоминаю добрым словом консультантов с Сайкина 4 – ноги целы, не только не стерты, но даже и не намяты. Рюкзак утомил задницу, но плечи не устали, а задница такой предмет, что переживет любые передряги. Полотенце прошло проверку – кусочек тонкой тряпочки величиной с кухонное полотенце стирает капли воды так, что застревает на коже. Мне хочется вернуться к блокноту и ручке с апельсиновой пастой.
Апельсиновые слова просятся на бумагу. Я не знала, что умею писать, пока Роман Иванов матерком и угрозой выгнать с работы не заставил меня вести страничку в фейсбуке. Я ненавидела публичность, страничка была для меня выходом голышом на лобное место. Мне поставили жесткие условия – консультант должен маячить в пространстве и писать. Пусть по две строчки, но каждый день.
Мука мученическая, пытаться писать, вымучивая темы. Писать не получалось до той поры, пока от безвыходности и бесплодности мученической муки не началась практика чукчи – что вижу, о том пою. Полегчало. Один из постов собрал шестьдесят лайков. Я удивлялась – неужели им действительно это интересно? Через месяц пост о слепой девушке собрал около трехсот. Я опять удивлялась – чем им понравилась такая простая история? Обалдела я, когда на меня вышла Инна Кравченко, главред «Нашей психологии» и попросила писать для журнала на любые интересные мне темы. Месяца через три мы пили кофе в Жан-Жаке на Таганке и обсуждали пресловутые новые темы.
- Вы хотя бы понимаете, что пишете литературу?
Небеса разверзлись откровением. Я прожила столько лет, не зная, что умею писать. Как бы я прожила их, зная о своем таланте складывать слова в строчки? И сколько их еще, этих талантов, о которых я не подозреваю? Сколько из них умрет вместе со мной, и я не узнаю, что могла бы к ним прикоснуться?
Юля Горельникова – образец литературного дара всей моей школьной жизни. Образец для подражания. Когда я была маленькой, было правильным кого-то ставить в пример. Примером для меня была Юля, безупречным слогом кропавшая школьные сочинения. Абзацы из Юлиных сочинений зачитывала на уроке Надюшка, учитель литературы, стародевически коротавшая одинокие дни с болонкой. Единственным результатом «примера» стало то, что ни разу за тридцать с лишним лет с момента окончания школы я не захотела написать ни строчки. Профессиональные и ВАКовские статьи не в счет. Это не было творчеством, это было работой. Нужно писать – пишу. И, если бы ни нелегкого характера Рома Иванов, давший пламенного матерного пинка и заставивший завести страничку в сети, и не Инна Кравченко, я прожила бы остаток жизни, не зная, что обнажение души в тексте дает упоенную радость и отдых, и сосредоточение, и погружение в себя, и гармонию, и покой, и безмятежность. Мои апельсиновые строчки – поздний дар мира одной из любимых его дочерей, ты открыл мне красоту приземистых тел и легкость апельсиновых слов. Что еще ты откроешь для меня, мой любимый мир, когда я закончу свой Камино?
Я пишу, сидя в кресле на застекленной веранде. Ноги перекинуты через ручку кресла – так они перестают болеть. Прямо под окном быстрая неширокая река. На другом берегу возле гранитной дамы играют дети. Изобильная крупнотелая нагая женщина с огромной грудью и тяжелыми каменными бедрами сидит на коленях, широко раздвинув ноги и запрокинув голову. Перед ней играют со своими детьми такие же крупнотелые матери, как символы непрерывности жизни, выходящей из женского лона.
И еще один подарок Камино – щуплая черная блестящая кошка с яркими зелеными глазами, безмятежно разгуливает по альберге. Я чесала ее за ухом, когда сидела днем на скамейке. Если мне повезет, кошка еще раз расщедрится на пару минут своей благосклонности.
Я ставлю точку, закрываю блокнот и ложусь на кровать. Почитать бы что-нибудь, но я не стала брать с собой ни книг, ни журналов. Нужно переложить пластыри в верхний клапан рюкзака, они лежат на дне, если натру ноги, их будет неудобно доставать. Вынимаю пакет с таблетками и пластырями, открываю верхний клапан, мне в руки падает дорожный молитвенник, подаренный моей верующей подругой. Я дала обещание и расписалась кровью, что обязательно возьму его в дорогу, и, врать не буду, запихивала его в рюкзак с раздражением. Забавно, из всех возможных вариантов почитать у меня есть только молитвенник, про который я благополучно забыла, как только запихала в рюкзак. Обнаруживаю раздел «Молитвы на сон грядущий», как раз то, что надо. Читаю их, потом открываю Отче наш, одну из двух молитв, которую я знаю наизусть. Упс…, оказывается, я читала ее неправильно. Под чтение молитвенника проваливаюсь в такую сонливость, что меня хватает только на то, чтобы заткнуть уши берушами и засунуть молитвенник под подушку, подняться и положить его в рюкзак – запредельное усилие.
 

25.04.2016
Всю ночь шумела река. Шумела так, что я слышала ее даже через беруши. Ночью без одеяла было холодно, я достала из рюкзака ветровку. Намного теплее под ней не стало, но хотя бы чуть-чуть. Проснулась ближе к семи. Альберге спит, шумит река и в окно светит огромная волчья луна. Еще не светает. Встала, взяла рюкзак, спустилась на первый этаж собираться.
Если бы вчера у меня не разболелись суставы, я прошла бы Порриньо и пошла в Редонделу и попала бы круто. Дорога до Редонделы – непрекращающаяся череда крутых затяжных подъемов и спусков. Лезть в гору удовольствие сомнительное, особенно с рюкзаком на спине. Долго спускаться по крутому склону – вообще не удовольствие. Смысл ботинок на два размера больше хорошо понимаешь, когда идешь вниз по щебенке. Ступня не уезжает в ботинке вниз и не упирается пальцами в нос ботинка. Если бы не щуплый консультант, я купила бы ботинки размер в размер. Счастье, что я не заказала их без консультаций в интернет-магазине.
Если бы не заболевшие суставы, я сдохла бы на этих подъемах и искала, где заночевать, не дойдя до Редонделы. Сегодня до нее осталось всего 3,6 км. Я зашла в альберге, взяла чашку чая и сижу под навесом, затянутым побегами цветущей глицинии, жду, когда обновится айпад и айфон – они перестали перебрасывать друг другу фотографии.
Мне не пишется. Лествичный розарий, который я, спасаясь от боли, читала всю дорогу, хорошо прогрузил мозг, и я повисла, как старый пентиум. Заблокировавшийся разум кипит. Хочется лечь и заснуть в темноте и тишине. Пусть перекипит, пока сплю. Но до Редонделы всего три с небольшим километра, и к моменту, когда я в нее войду, все альберги будут закрыты – они открываются в три. Перекипеть во сне не получится.
Под глициниями уже сидит пилигримка, обогнавшая меня по дороге. Большинство паломников идут быстрее меня, у меня есть возможность долго идти в уединении. Мы с попутчицей смотрим карты, считаем, сколько осталось пройти, и болтаем. Она из Швейцарии, идет третий Камино. Зачем? Для нее это важно.
- Почему ты идешь Камино? - я не знаю, что ответить, я действительно не знаю, зачем иду.
- Не знаю. Это не религия, не духовность, не туризм. Я не знаю. Это было моей мечтой.
- Когда ты планируешь прийти в Сантьяго? В какой день недели? – я забыла, какой сегодня день недели.
- Хочу прийти двадцать девятого. Какой это будет день недели? Сегодня воскресенье?
Мы утыкаемся в ее календарь. Сегодня понедельник. Мое время остановилось. Для меня больше нет дней недели, только числа, которые я вписываю в клетки блокнота.
Она прощается и говорит, что увидимся в Сантьяго. Я подтверждаю намерение. Она пакует рюкзак. Я показываю ей фотографию сына с внуком. Она спрашивает, сколько у меня детей. Я отвечаю, что двое и называю возраст сына и дочери.
Она беззаботно болтает, подтягивая лямки рюкзака, говорит, что у нее трое – тридцать четыре, тридцать два и двенадцать лет, и три внука, машет мне рукой и уходит. Я остаюсь под потоком сиреневых гроздьев, в них жужжат пузатые тяжелые шмели. Кисти цветов глицинии упоительно нежно пахнут. Я не хочу уходить, пока не сфотографирую этот сиреневый поток, висящий над головой, техника обновляется, спешить некуда, действительность тягуча, безмятежна и заботлива.
Солнце греет спину. Суставы смирились с неизбежным. Я сижу за гранитным столом и не хочу никуда уходить. Апельсиновые слова снова просятся на бумагу.
Путь от Порриньо до Редонделы размечен хуже, чем от Туя до Порриньо. Местами я останавливаюсь в недоумении, куда идти дальше. Растерявшись на первом неразмеченном перекрестке, я вспоминаю науку предыдущего дня – если не знаешь, что делать, не меняй направления, и шагаю вперед. Тактика срабатывает. За весь день я ни разу не промахнулась мимо пути. Иду в гору, читая молитвы. Они помогают не думать об усталости и боли в суставах. Сверху спускается красная машинка, за несколько метров до меня она начинает притормаживать, из бокового стекла появляется мужская ладонь в приветственном жесте. Машина останавливается возле меня, бородатый дед кричит:
- Anima, for you! – и сует мне в ладонь сложенный вдвое листок. Машина трогается. Я разворачиваю листок, на нем желтая стрелка и рожица в конце стрелки. Дед рисовал стрелку и рожицу для человека, которого он ни разу не видел и никогда больше не увидит. Мне снова хочется плакать.
Я иду одна через лес, ощущая абсолютную безопасность, продолжаю читать лествичный розарий, чтобы не думать о суставах. Останавливаюсь на перекрестке. Впереди три хороших дороги и одна плохая. Ищу стрелку, сзади резкий свист. Мужчина с крупным черным псом, гуляющим без поводка, машет мне рукой в направлении грунтовки.

Уточняю жестом: туда? Точно? Он кивает и кричит:
- Буэн камино! – и я долго и тяжело спускаюсь по крутой петляющей дороге, пока не дохожу до альберге с цветущими глициниями.
Оранжевые слова, вписанные в мелкие серые клетки. Суть меня, отражение меня, проявление меня в мире. Как я завидовала в юности тем, кто мог петь и играть на музыкальных инструментах. Им было доступно то, что не было доступно мне – самовыражение – мужество и талант открыто проявлять себя в мире.
Если бы я тогда знала, как много дано мне – я получила слово, звенящее в душах тугой нитью апельсиновой струны и тонким трепетным ароматом флердоранжа. Я очень поздно узнала себя и приняла то, от чего пыталась отказаться. Я не хотела быть сильной – я приняла и полюбила мощь своей натуры. Я не знала, что я красива – и плещусь в самовосприятии красивой женщины, разбрызгивая искристые капли.
- Кто сказал тебе, что у тебя нет слуха?
- Не помню, так было всегда.
- Ты очень точно мурлычешь и у тебя красивый тембр, - я верю словам своей старшей подруги, она руководитель хора, ее хор входит в пятьдесят лучших хоров мира, она церковный регент. Она закончила консерваторию и не может ошибаться. Кто сказал мне, что у меня нет слуха? Для чего я поверила этому человеку и запретила себе петь? Зачем сокрушались надо мной сердобольные соседки:
- У таких красивых родителей такая некрасивая блеклая девочка...
Сколько лет прошло, прежде чем я узнала от стилиста-итальянки, дизайнера Прадо, что у меня северная европейская внешность, и мне не нужно быть яркой, а нужно носить сложные акварельные цвета и выделить брови. И почему я не верила никому до нее, но поверила ей, сумевшей рассказать мне обо мне? Интересно, какой была бы моя жизнь, если бы я заметила то, что никогда не хотела замечать – внимание мужчин? Сначала просто замечать, потом принять, потом получать от этого удовольствие. И тогда они начинают вскакивать в метро, открывать двери, дарить стрелки с нарисованными рожицами, показывать дорогу, доставать из моего рюкзака бутылку с водой, потому что мне лень снимать рюкзак, чтобы до нее добраться. Мы с ними получаем удовольствие от этой солнечной медовой игры. Получаем удовольствие и расходимся, чтобы встретиться с другими дарящими радость. Не спеши никуда. Получай удовольствие. Спрашивай себя, что доставит тебе радость прямо сейчас. А чего тебе захочется, когда ты вернешься домой? Когда дойдешь до альберге? А как будет выглядеть твоя жизнь, если ты всю ее проживешь в радости?
Камино отзывается на каждую мимолетную мысль. Я подумала, что не вижу сегодня велосипедистов, через пару минут меня нагоняет стая парней на спортивных велосипедах. Они поворачиваются и машут руками:
- Buen Camino!
Я захотела есть – через пару сотен метров пекарня с горячими пирожками, я покупаю в ней пиццу. Это самая дрянная пицца, которую я пробовала в своей жизни. Держу ее во рту и всерьез размышляю, начинать жевать или сразу выплюнуть? Но когда я еще поем? И начинаю жевать. Второй кусок уже лучше, чем первый, начиная с третьего я лопаю ее, как самую чудесную пиццу всех времен и народов. Еда вкусная не потому, что вкусная, а потому, что она есть. Это открытие. Еда может быть не всегда, и когда она есть, все равно, какая она на вкус.
Сижу на солнышке, нежусь, пью горячий шоколад с прикупленными вдогонку пицце профитролями. Я не хочу покидать глицинии – мой заряженный с утра телефон умирает, не завершив обновления, и я остаюсь за гранитным столом заполнять серые клеточки апельсиновыми словами. И, чтобы окончательно реализовать все хотелки разнежившейся сеньоры, меня посещает битый жизнью черный кот с яркими зелеными глазами. Зеленое на черном - очень красиво, особенно, когда черное мурлычет. Есть ли в мире, что-то упоительнее и прекраснее самого мира? Наверное, нет.

26.04.2016
Вчера я где-то потеряла свои любимые очки. Сидя за гранитным столом под глициниями, я подумала, как бы их не потерять, в тот момент, когда со мной прощалась швейцарка. Перед уходом она посмотрела карту и сказала, что до Редонделы осталось 3,6 км. Я пробежала эти последние километры на одном дыхании, вымылась в холодном душе, постирала вещи и собралась осваивать город. Очков не было. Я перерыла рюкзак, сбегала к девушке госпитальеро, спросить, не оставила ли я очки на ресепшен. Спросила, где и как я могу взять такси. Долго пыталась объяснить водителю, не говорящему на английском, что я помню дорогу к навесу с глициниями и мне нужно съездить туда и вернуться обратно. Таксист позвал на помощь второго водителя. Оба развели руками. Они точно знают, что альберге в 3,6 километрах от Редонделы нет. Ближайший в десяти километрах. Ну, что значит «нет»?! Я пила там кофе и болтала с попутчицей и над входом висела надпись «Alberge». Достаю телефон и начинаю показывать фотографии. Они не знают этого альберге и не знают дороги. А я не помню, как называлась деревушка. Показываю фотографии пейзажей между альберге и Редонделой. Второй водитель узнает один из пейзажей и называет место.
- Тебя отвезут, если ты вспомнишь дорогу от этого места до твоего альберге. Ты вспомнишь? – ну конечно, я вспомню. У меня начисто отсутствует географический кретинизм. Если я где-то прошла или проехала, я всегда найду дорогу обратно. В любом лесу я знаю в какую сторону мне идти, чтобы выйти к дому, я моментально запоминаю карты. Все отлично. Только я почему-то уверена, что моих любимых черепаховых очков там тоже нет. Но поедем, чтобы я поставила точку в поиске.
Вот они, мои глицинии. Владельцы развели руками – очков не было. Очки непостижимым образом испарились вместе с переломанным в хлам очешником. Водитель объясняет, что мы можем доехать до того места, где я останавливалась раньше, я отказываюсь – точно помню, как меняла одни очки на другие за гранитным столом. Возвращаемся в Редонделу. Поболтаю с дочерью. Мы весь день пытались поговорить через Фейстайм. Я ее слышу, она меня нет. Она беспокоится, что я иду одна и без связи – я пишу ей вечерами. Везде очень плохой Wi-Fi, чаще всего я не могу даже отправить фотографии.
Я обошла полгорода, прежде, чем нашла кафе с Wi-Fi. Лезу в Фейсбук.
- Как ты? – вопрос от дочери.
- У меня горе, потеряла любимые очки.
- Умерла бабушка.
Я знала, что кто-то умрет, когда меня не будет в России, и просила о том, чтобы это был не отец. Это оказалась бабушка.
Что это? Предвидение будущего, или отклик мира на наши мысли и страхи? Мне кажется, что я потеряю очки, мне кажется, что кто-то умрет.
Я рвусь на части – возвращаться или идти дальше. Чувство вины поднимает голову и показывает клыки. Пишу дочери, чтобы хоронили без меня. Получаю ответ. Она тоже считает, что мне не стоит возвращаться. И все равно чувство вины не отпускает. Я получила благословение на этот путь, странным образом осталась без связи, и, наверное, эти мои невидимые желтые стрелки на моей дороге были расставлены кем-то для того, чтобы я шла, а не для того, чтобы вернулась обратно. И я остаюсь.
Бесцельно слоняюсь по Редонделе. Редкий случай, когда новый город не вызывает у меня ни малейшего отклика. Он никакой, единственная его прелесть – железная дорога, висящая между домами. Вижу в витрине магазина сиреневый плед. Его цвет похож на цвет глициний. Плед легкий и мягкий, как плюшевый медведь, он почти ничего не весит, стоит всего пять евро, мне очень хочется под ним спать. И я же мерзла всю прошлую ночь. Если его туго скатать, он уместится в рюкзаке. Дотащу как-нибудь до Сантьяго.  Плед плюс 350 граммов к рюкзаку. Выкинула бальзам для волос, все равно сгорят на солнце за неделю. Купила масло для волос, оно весит меньше, всего 50 граммов. Вместо двух полулитровых бутылок воды буду брать одну. Вот вес и не увеличится. Из магазина выхожу с пледом.
В ресторане на пальцах объясняю, что хочу рыбу. Галисиец на очень плохом английском, говорит, что мне нужен еще и салат. Я машу головой:
- No, no salad, - он настойчиво повторяет, что мне нужен салат. Хорошо, пусть будет салат. Я устала, мне грустно, я не могу спорить. Он говорит, что еще мне нужно вино. Почему бы и нет? Белое. Он машет головой – не белое, красное. Я не хочу красное, я тут же начну кашлять. Он настаивает на том, что я должна пить красное. Хорошо, пусть будет красное. Кофе и десерт? Я снова отказываюсь. Он соглашается.
Я ем нежную белую рыбу с жареной картошкой. Большими глотками запиваю ее холодным красным вином. Хрущу листьями салата, залитого какой-то приятной кислятиной. Галисиец был прав. Мне все это действительно было нужно. Не сопротивляйся тому, что тебе назойливо предлагает мир. Есть шанс, что понравится то, от чего ты пыталась отказаться.
У меня кончилась апельсиновая паста. Еще там, под глициниями. И строчки, написанные фиолетовым цветом, не ложились в серые клеточки так легко, как бежали по ним апельсиновые слова. Я написала один абзац и закрыла блокнот. Кто бы подумал, что слова не пишутся, потому, что им не хватает цвета. День потерь. И, как бы дико это не звучало, самой большой потерей стала не смерть бабушки, а закончившаяся в ручке паста и невозможность выводить оранжевые буквы по гладким листам блокнота.
Я бесцельно хожу по городу. Времени много. Я не хочу писать фиолетовой пастой. Я вообще не хочу писать. Слова звучат в моей голове, я складываю их в строчки, меняю местами, но переносить их на бумагу не хочу. Они не будут апельсиновыми. Они потеряют свой цвет.
Поворачиваю на узенькую улицу. Мне нравится бродить по тесным улицам старых городов – никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом кривой улочки. За поворотом канцелярский магазин – улыбка бога. Я захожу в него, не надеясь найти там апельсиновую пасту. Даже в Москве я нашла этот цвет только в Республике, обойдя до нее кучу магазинов. Почему мне приспичило тогда купить эту ручку? Она провалялась у меня несколько месяцев, и я взяла ее в дорогу только потому, что не находила ей применения.
В маленьком магазине скучного маленького города находится несколько разных ручек с оранжевой пастой разных оттенков. Я выбираю среди них те, которые лучше всего скользят по бумаге. У одной из них паста еще более апельсинового цвета, чем была в прошлой ручке. Мир мой, какие знаки ты расставляешь для меня? Как мне читать твои желтые стрелки? Кто сможет рассказать мне, о чем они говорят и куда ведут? Или ты просто пытаешься меня сейчас утешить?
В альберге, где я остановилась, есть необычная карта, она показывает профиль местности, по которой пролегает Камино. Я прихожу в ужас – та пересеченка, по которой я прошла сегодня, прогулка по Тверской по сравнению с тем, что меня ждет завтра. Две крутые горы, два крутых подъема и спуска и двадцать один километр дороги. И, когда сетевые карты показывают длину маршрута, в них не заложена высота спусков и подъемов. Это сюрприз. Я падаю спать – все равно скоро выключат свет. Альберге - это казарма для пилигримов человек на 30-40. В десять вечера отбой, до восьми утра все должный уйти.
Просыпаюсь в темноте, на ощупь запихиваю имущество в рюкзак, спускаюсь в холл, чтобы упаковаться, не мешая спящим соседям. Перекладываю рюкзак. Глициниевый плед нашел свое место. В ведро полетели пластиковая тарелка и кружка. Если они не пригодились за два дня, значит, я могу без них обойтись, а под новым пледом мне было мягко и тепло. Он мне точно нужен. Когда мне дома будет грустно, я буду кутаться в сиреневый плед.
Я выхожу по темну с небольшой группой таких же ранних. Смотрю на часы. Интересно, сколько времени уйдет у меня на двадцать один километр. От порога начинаю читать лествичный розарий. Кто-то когда-то сказал мне, что он читается 120 раз циклами - десять молитв к Богородице, одиннадцатая Отче наш. Возможно, это не так, но какая разница? По большому счету я и знаю-то всего две молитвы, да и Отче наш читала с ошибками. По опыту вчерашнего дня, когда читаю молитвы, отвлекаюсь от боли и идти становится легче. Двенадцать циклов занимают у меня примерно тридцать четыре минуты. На двадцать один километр как раз и придется сто двадцать циклов. Иду в гору, читаю молитвы, не прошу ни о чем, не приходит в голову, о чем бы я хотела просить.
Группа, вместе с которой я вышла, постоянно то перетекает вперед, то остается позади меня. Через час дороги я решаю, что вполне заслужила чашку кофе и круасан. Мне нравится выходить без завтрака и столоваться, где придется, чем придется.
В альберге, в который я зашла в поисках завтрака, висит на стене карта мира. В названия городов воткнуты булавки с разноцветными головками, к булавкам привязаны листочки бумаги с именами и датами визита паломников. В «Moscow» воткнута единственная булавка. Моя будет второй. На выходе из альберге на стене бумажные флаги стран, среди них флаг Израиля, почему-то именно он поражает меня больше всего. На каждом флаге написаны пожелания, даты, имена пилигримов. Российский флаг один. Я прошу российский флаг. К сожалению, их нет. Обойдусь булавкой. Госпитальеро привязывает к моей булавке кусочек бумаги, я пишу на нем дату и имя и втыкаю булавку в слово «Moscow».
Гора с молитвой идет легче. Крутой подъем в лесу переносится проще, чем вчерашний по асфальту. Почти на самой верхушке первой горы подпрыгивают, кричат, тыча налево пальцами, португальцы, мои вчерашние соночлежники. Дохожу до них – слева видно кусочек залива. Синее небо, синее море, белые лодки, рыжие крыши домов – сочное и яркое сочетание цвета. Сюда стоило лезть хотя бы для того, чтобы увидеть бухту. Я устала, запыхалась, в ушах стучит кровь. Но, ура! Я поднялась, и дорога вверх закончилась! Фиг тебе, за изгибом дороги нарисовывается еще один подъем, и я снова ползу вверх, останавливаясь, чтобы дать отдых ногам. Счастье, что я выбрала самый несложный из всех возможных путей. Максимальная высота подъемов – триста метров. Представляю, как бы я лезла по маршрутам с подъемами до полутора километров. Странно, что больше всего устают не мышцы икр и не ступни, а мышцы бедра в месте прикрепления к тазобедренным суставам. Непредсказуемая штука организм, периодически выдает тебе то, чего ты от него никак не ждешь.
Очередной подъем мы завершаем почти одновременно с португальцами. Возле каменного забора два столбика, между которыми, как нотный стан натянуты веревки, к ним вплотную друг к другу привязаны раковины – символы паломнического пути. Их принесли сюда пилигримы, прошедшие путь до нас. Мы смеемся, я фотографирую компанию, отвязывающую раковины с рюкзаков, чтобы найти им место на веревочном нотном стане. Мне жалко расставаться с моей раковиной, почему-то она очень дорога мне, у меня не поднимается рука отвязать ее от лямок рюкзака. Я оставляю радостно суетящихся португальцев и прохожу вперед несколько шагов. Прямо – желтая стрелка, продолжение моего пути. Налево – указатель «Anton, 3 km». Имя сына. Мне становится тепло и радостно. Спасибо тебе, Камино, за напоминание о сыне. Меня догоняют две женщины, я кричу им, что на дорожном указателе имя моего сына.
- Откуда ты? – привычный вопрос Камино. Они из Финляндии. Мы машем друг другу руками, прощаясь. Финки бодро чешут вниз по дороге. Слава Богу, один подъем закончился. Остался только один.
Я долго спускаюсь вниз по крутому склону. Счастье, что на россыпях камней не едут подошвы. После серпантина дороги вхожу в какой-то маленький город. Указатели с названиями небольших городков есть не всегда, собственно говоря, какая мне разница, я иду не по карте, а по стрелкам, поэтому я мало интересуюсь тем, какие деревни и городки я прохожу. У них сложные названия, я все равно их не запоминаю. Стрелки выводят меня к каменному древнему мосту с огромными быками-опорами. Впереди маячит давно обогнавший меня бодрый спортивный мавр. Он протягивает мне свой телефон, принимает позы, я фотографирую его на фоне реки и моста. Вид действительно очень красивый.
Мы вместе идем через мост. Откуда ты? Он из Португалии. Идет из Валенсы. Спрашивает, почему я не захотела пойти из Валенсы. Туй и Валенса перетекают друг в друга, находясь на расстоянии моста через небольшую речку. Отговариваюсь тем, что приехала в Туй поздно и не пошла в Валенсу, хотя планировала ее увидеть. Он спрашивает, как я забралась в Туй из Москвы. Все просто – Барселона-Виго-Туй. Он вытаращивает глаза:
- Пешком?!
-Самолет.
Мост закончился. Мы прощаемся и желаем друг другу встречи в Сантьяго. Мавр шустро чешет через мост. Апельсиновая футболка, апельсиновый рюкзак, апельсиновые кроссовки на фоне древних серых домов и мостовых. Добрый солнечный рыжий мир. Очень красиво, но лень доставать телефон, чтобы сделать снимок. Он молодой спортивный парень, идет намного быстрее меня и быстро исчезает за поворотом.
Я поднимаюсь по городской улице. Перекрывая мне дорогу из припаркованного автомобиля выходит красивая молодая женщина, машет руками и что-то кричит на испанском. Я пропустила поворот налево. Мир мой, когда я закончу Камино, позаботься обо мне так же, как заботишься здесь. Я хочу уметь читать твои желтые стрелки. Пусть об этих стрелках мне напоминают те, кто умеет читать их лучше меня. Пусть они кричат и машут руками, вставая у меня на пути, чтобы сказать мне, что я иду не туда.
Я снова лезу наверх. Город закончился, не успев начаться. Теперь я лезу по огромным булыжникам. Господи, ну кто назвал это дорогой?! Это даже не направление, это что-то очень странное. Под ногами большие гладкие камни. В них глубокие промоины от воды. Слава Богу, мне повезло с погодой – в дождь здесь потоком шла бы вода. Я и сейчас шлепаю по воде – ручей течет прямо по дороге. Парни, с Сайкина 4! Счастья вам и удачи всяческой! Мои ботинки не скользят на мокрых камнях, и вода не попадает внутрь. Если останутся деньги, привезу вам бутылку портвейна.
Лезть в гору по ручью и булыжникам намного легче, чем идти по затяжному подъему в городе. Солнце и прохладный ветер. Ногам не жарко. Спину греет рюкзак с глициниевым пледом. Я рада, что он у меня есть. Мне уютно думать о нем. На коже холодно, внутри, под кожей тепло. Очень необычное ощущение. Булыжники сменяются чем-то похожим на старую мостовую из огромных камней. Странно идти по мостовой в лесу, но иногда по пути попадаются столбики с информацией о том, что это старая римская дорога. Поднимаюсь до конца старой дороги. Снимаю рюкзак, достаю воду. Привал. Минут через пять на подъеме появляется семейная пара.
- Кто ты? Откуда ты? – говорю, что из Москвы. Так далеко одна? Одна. Я крейзи вумен. Я не знала, что мне придется лезть на эту гору. Болтаем и смеемся. Они из Германии, идут из Порту. Это значит, что стартовали они за сто тридцать километров до начала моего пути.

Идут седьмой день. Я не рискнула пойти из Порту, опасалась, что мне не хватит отпуска, если придется задержаться в пути.
За поворотом дороги еще один подъем. И еще один. И еще один. Когда же они уже наконец кончатся? Вниз по щебенке с ручьями скачу горной козой. Я хочу обед. Я прочитала молитвы семьдесят девять раз по одиннадцать. Я вижу «Cafe» и падаю на пеньки возле стола. Четыре паломника. Рыжая собака. Черно-белая мелкая кошка предлагает почесать пузо каждому входящему. Радую кошку.
Маноло, высокий седой старик лет семидесяти пяти. Две женщины чуть помоложе. Говорю, что хочу еду. Только чипсы и круасаны из пакетиков. Облом, я бы супчика поела…. Прошу чай. К чаю приносят молоко. Паломники уходят, кошка перемещается из-за их стола на мои пеньки. Молоко в маленькой круглой коробочке мне не нужно, не люблю чай с молоком. Снимаю фольгу и предлагаю молоко кошке. Она быстро лакает его розовым шершавым языком. Мои акции прут в кошкину гору. Женщины возятся с девочкой, она еще не умеет ходить, ее водят за руки, приносят игрушки. Шум, гам, смех. Девица направляется ко мне.
- Как ее зовут? – меня не понимают. Кладу руку на грудь:
- Светлана.
- Ария.
Крохотная Ария, центр вселенной двух бабушек и деда, блестит золотым браслетом и сережками-гвоздиками. Маноло похож на моего отца. Веселая добрая дружная компания трех немолодых людей и младенца. Мне хорошо в их доме рядом с ними. Дом и дружная веселая семья - это важно. За столами моих бабушек и родителей всегда много смеялись.
Надеваю рюкзак, подтягиваю лямки, иду и молюсь о прощении грехов моего рода. Грехи эти мне неизвестны, но какое это имеет значение? Я вижу бабушку рядом с дедом, расстаюсь с чувством вины и престаю есть себя поедом, что иду Камино вместо того, чтобы ехать на похороны. Я прошу прапрадеда Сергея, которого я никогда не знала, и прадеда Федора, которого знала только по фотографиям, охранить меня на моем пути и чувствую вокруг себя ладони, берегущие бегущую по проходу самолета девочку. Мне семь лет. Я иду вниз по дороге сгорбившись с рюкзаком за плечами непривычными для меня мелкими шагами, и плачу. Не знаю, почему и о чем плачу, но хорошо, что я одна в лесу.
Дед Федор, гренадер, полный георгиевский кавалер. Почему, узнав о моем рождении, ты сказал, что теперь можно умирать, и умер ровно через три недели? Дедушка Сергей, для чего ты ходил пешком к Серафиму Саровскому? Откуда ты знал, что когда-нибудь сгинешь в пути? Как ты умер и где твоя могила? Об отпущении каких грехов я сейчас прошу? О не известных мне грехах, без которых наверняка не обошлись прошедшие войны мужчины? Об абортированных детях? О тайнах, которые не были открыты никому? Почему вдруг я прошу о прощении того, о чем я не знаю?
Восемьдесят шесть на одиннадцать молитв. Слева от меня гранитный валун. Я вижу, как сияют в граните включения слюды. Никогда не замечала, чтобы гранит так сверкал. Очки потеряны, незащищенным глазам больно. Снова утыкаюсь носом в дорогу – гранитная щебенка сияет слюдой, как свежий снег на солнце. Я иду по искрам и понимаю, что молитва о прощении грехов рода - это правильно. Может ли быть, что искры слюды – мои желтые стрелки? Если это так, моя молитва принята.
Девяносто шесть на одиннадцать. Я выхожу на асфальт, прикидываю по времени молитв, сколько километров прошла. По моим подсчетам шестнадцать. Еще пять по прямому асфальту без подъемов – примерно час пути. Захожу в кафе. Вся моя сегодняшняя еда – мандарин и сто граммов кекса в альберге с картой на стене. Прошу омлет. Съедаю четверть. Есть не хочу. Пью очень сладкий кофе.
- Сколько километров до Понтеведро?
- Duo.
- Duo? – показываю два пальца, - May be five? - раскрываю ладонь. Все смеются:
- Duo, duo!
Я сообщаю, что счастлива.
Альберге. Душ. Стирка белья под краном в холодной воде. Час сна под глициниевым пледом. Если ты принял мою молитву, прости нам все, что мы натворили за столетия. Пишу «натворили» и снова плачу.

27.04.2016

Душ с горячей водой большая радость. Душ с горячей водой без регулятора, каждые две минуты перекрывающего воду – явленное чудо!
Я приползла из Центра Понтеведры в альберге за пятнадцать минут до его закрытия, вспомнила про душ с горячей водой и второй раз за вечер зависла в нем на пятнадцать минут. Все уже расползлись по кроватям, я одна стою в душе. Горячая вода, стекающая по телу, такая привычная в обычной жизни, в пилигримской жизни становится подарком небес. Если уж мне случился этот нежданный подарок, я вволю им попользуюсь, кто знает, когда еще случится такая радость – горячая вода без ограничений. Вкусная горячая еда сегодня тоже случилась. Я прошла полгорода, чтобы найти горячую еду. Бокадильос и разогретые испанские омлеты съедобны, но горячая еда – удовольствие на грани экстаза. Карбонара, которую мне принесли после часа ожидания, стоила этого часа и лишних четырех километров. Пробежать четыре километра по асфальту, скинув рюкзак в альберге – детские игрушки.
Я проваливаюсь в сон. Меня будит седой сосед, включивший яркий сфокусированный фонарик, чтобы переупаковать рюкзак и расстелить спальник. Какого черта?! Если ты не в состоянии собрать вещи в темноте, бери их в охапку и выноси в холл. И стели спальник заранее, придурок, в комнате спит человек тридцать. Свет фонаря бьет через несколько рядов кроватей. Соседи по постелям начинают просыпаться. На втором ярусе мой кровати постоянно ерзает молодой португалец. Оба этажа кровати ходят ходуном. Я просыпаюсь раз, второй, третий. Аут! Бессонница! Сосед с фонариком и португалец успокоились и заснули.
Отлично! Достаем ступу и метлу! Не будете спать вместе со мной. Буду учить правилам общежития личным примером. Начинаю ворочаться в кровати, второй этаж ходит ходуном. Супер! Проснулся, голубчик. Включаю мобильник и свечу в нос второму. Бинго! Проснулся! Не спать красавцы, пока я не засну! Развлекаюсь, пока не надоедает. Жалко, вчера нечего было предложить немецкой паре, притащившей к изголовью кровати пропотевшие ботинки. Ноги ноют. Попытки найти удобное положение бесполезны, ноют и все тут. Темная сторона личности летает на метле, потряхивая кровать и посвечивая фонариком. Я засыпаю первой.
Утром просыпаюсь без боли впервые за три дня. Соседи, над которыми я измывалась полночи, дрыхнут как сурки. Еще бы не дрыхнуть, я столько старалась. В темноте собираю в охапку вещи и вместе с рюкзаком тащу в холл. Рюкзак приходится переупаковывать каждое утро. Сегодня должна быть легкая дорога – двадцать три километра, но всего один подъем, короткий и крутой.
Выхожу в семь. Минут через двадцать начинает светать. Почти сорок минут иду через город. Начиная от центра помимо желтых стрелок Камино размечен вмонтированными в асфальт маленькими синими огоньками. Трогательная и красивая забота об идущих по пути. Девушка придерживает за холку ретривера, но видя, что я улыбаюсь, отпускает пса. Я немедленно облизана и обстукана жестким хвостом. Через сотню метров облизана повторно старушкиной собакой со смутной родословной. Идти легко – прохладно и нет подъемов. Над рекой восход в малиновых тонах и кованные фонари на старом мосту. На одном дыхании пролетаю город, вхожу в лес, привычно читаю молитвы. По моим подсчетам я должна закончить сто двадцатый цикл как раз на подходе к следующему городу. Чашка какао вместо завтрака давно провалилась, и уже бы позавтракать, но сегодня дорога идет мимо деревень, перекусить негде.
Шестьдесят восемь на одиннадцать. Альберге с баром. Захожу не раздумывая. Я усвоила еще один урок – если жизнь тебе что-то предложила, бери не раздумывая. Вчера я не захотела останавливаться в первом подвернувшемся мне альберге на входе в Понтеведру. Второй альберге был закрыт, я не особо расстроилась – я не устала и решила пройти город и остановиться в альберге на выходе из города, чтобы сократить завтрашний путь. А еще лучше – альберге в центре, люблю жить на центральных улицах. В центре ничего не нашлось, начала приставать к местным с вопросами где ближайший альберге. Или десять километров вперед, или два километра назад, в тот альберге, мимо которого я прошла, не остановившись. Несколько километров лишних. Сегодня, наученная опытом, я не выеживаясь кидаюсь в первый подвернувшийся бар.
Туалет с туалетной бумагой, букетом живых цветов и красивой раковиной - радость не меньшая, чем вкусно поесть. Вкусно поесть тоже получилось. Вторая вкусная еда за три дня. Народ не особо заморачивается, лопая повсеместно некие подобия огромных бутербродов. Бокадильос, которыми все питаются, по размерам примерно как две трети нашего нарезного батона, внутрь которого напихано все, что упихуемо и неупихуемо. Если неупихуемо, начинка будет вываливаться, пока тянешь эту конструкцию в рот, поэтому к бокадильос получаешь нож и вилку. Я попробовала бороться с этим гастрономическим дирижаблем столовыми приборами, но руками удобнее, поэтому все вокруг прилично пилили жесткую корку хлеба ножом, а я грызла. Получалось быстрее.
Две чашки сладкого кофе, свежий горячий хлеб с жесткой корочкой, внутрь упихан подтаявший сыр и какая-то колбаса! Корочка царапает небо и умопомрачительно пахнет свежим хлебом. Сминаю бокадильос пальцами, чтобы пролезло в рот, и жмурюсь от удовольствия. Три часа шла без отдыха. Хлеб с сыром, горячий кофе и туалет с цветами! Сегодня мой день. Запредельная мечта пилигрима – горячий душ, одноэтажная кровать и отсутствие соседа с фонарем. День, подаривший вкусную еду, обязан продолжить меня радовать.
Смотрю карту. Я прошла чуть меньше половины пути. Отлично! К двум часам буду на месте. А в час меня вырубает. У кролика энерджайзера сели батарейки. Я просто не могу больше идти, хотя шла легко всю дорогу. Вторая чашка кофе была лишней, или я взяла слишком быстрый темп и выдохлась? По сравнению со вчерашними горками, сегодня дорога намного легче. Вчера с учетом беготни туда-сюда по городу я набегала двадцать восемь километров. Сегодня путь короче и легче. Снова открываю карту в айпаде, чтобы посмотреть где я. Надеюсь, что мне осталось 2-3 километра. Синяя стрелка на карте замирает примерно в пяти километрах от Калдас де Рей, куда я иду. На пять километров меня определенно не хватит.
На столбе указатель –ближайший альберге в двух километрах. Уперто переставляю ноги и читаю молитвы. Сто двадцать на одиннадцать. Тысяча триста двадцать молитв. Метров через двадцать еще один указатель – девятьсот метров до альберге. Десять-двенадцать минут быстрым шагом, но состояние, как во время болезни, когда сесть в постели и выпить чашку бульона проблема, и ты устаешь, не выпив и половины чашки. Иду, останавливаясь через каждые десять молитв. Кто бы знал, что путь можно измерять в молитвах. Но мозг переключается с тела на текст и счет. Идти легче. Доползаю, чуть не плача от радости, что дошла. Альберге коммерческий. Какая разница, и то, и другое стоит копейки.
Меня встречает огромная молодая галисийка в клетчатой рубашке. Нет, я не хочу кофе, я хочу кровать. Где кровать? Чтобы получить свою кровать, нужно влезть по крутой наружной лестнице на второй этаж. Тайм-аут, синьорита. Второй этаж я сейчас не потяну. Я не потяну даже дойти до стула. Сажусь на камень прямо у забора, не подумав о том, что придется подниматься, а подниматься пришлось – болит все, что может и не может болеть в человеческом теле, даже кожа на голове. Ничего, я уже научилась с этим жить. Сначала нужно просто встать и привыкнуть к боли, потом сделать несколько шагов и еще постоять. Потом можно начинать двигаться. Сначала к боли привыкаешь, потом отпускает. Сколько нужно молитв, чтобы залезть на второй этаж? Трех-четырех должно хватить:
- Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Помоги мне встать и подняться на второй этаж.
Галисийка видит, как я стою, привыкая к боли, смеется и гладит меня по плечу. Мне тоже смешно – нас таких здесь проходит много. Со стороны мы, наверное, забавно выглядим – путник с рюкзаком и сосредоточенным взглядом берет подъем на второй этаж, как вершину Эвереста. Собаки дикие, не могли кровати на первом этаже разместить. Подохнуть легче, чем залезть на второй этаж. Клетчатая валькирия провожает меня наверх. Мне показывают на выбор комнаты. В одной из них есть единственная на весь альберге одноэтажная кровать. Первая одноэтажная кровать с начала пути. Супер! Сбылась мечта идиота! Я буду спать на ней!
Проверяю ноги. На своде стопы большой пузырь. Деформировалась стелька и натерла ногу. Плевать. У меня есть вторые стельки. На сорок километров их хватит. Этих хватило на семьдесят. Я прошла большую часть пути. В носу щиплет, горло перехватывает, мне горько, что Камино заканчивается.
С середины дороги все шло не по-моему. Я шла и злилась на то, что стрелка вместо того, чтобы вести по трассе по прямой, уводит в сторону и петляет между деревнями, альбергами и барами. Я расстроена из-за того, что не дошла до места примерно два с половиной километра. Их придется пройти завтра, а завтра и так большой переход и более сложный рельеф. У меня будут дополнительные сорок минут пути. Я не понимаю, почему вдруг у меня не хватило сил пройти двадцать один километр по несложной дороге. Вчера я прошла двадцать один и еще восемь километров набегала по городу, два раза сходив в центр и вернувшись. Сегодня у меня есть силы только залезть на второй этаж. Я не могу даже дойти до душа.
И молитва оказалась очень большой нагрузкой. Я дочитывала ее с таким же трудом и сосредоточенностью, как переставляла ноги. По счету, загибая пальцы. Дочитала последнюю. Разум пустой и уставший. Хочется лечь, завернувшись в глициниевый плед и лежать в тишине и темноте без португальца на втором ярусе и седого придурка с ярким фонарем.
Я думала об этом на последних метрах до кровати. Я получила все, что хотела – тихую комнату, в которой я пока одна, неописуемый испанский картофельный омлет (горячая еда!). Я ела разогретые галоши, называемые омлетом эти три дня.
Тот омлет, который мне принесла громогласная огромная галисийка был мечтой. Во-первых, он был горячий. Не холодный, не теплый, а горячий. Я весь день мечтала о любой горячей еде. Во-вторых, он был не разогретым, а свежим. Тонюсенькие ломтики картошки, залитые чем-то, в чем точно есть яйца и непонятно что еще. Вчера в баре я смогла съесть четверть холодного омлета. На больше не хватило сил. Сегодня съела весь. Два испанца за соседним столом хлебают из коричневых мисок что-то горячее.
- What is it?
- Soup.
Я хочу суп. Божественный горячий суп, в котором я идентифицирую только капусту и бобы. Там плавает что-то зеленое и что-то круглое. Все это пахнет копченым! Сбылась мечта! Я ем суп!
Испанцам приносят что-то еще, явно из мяса.
- What is it?
Это национальное мясное блюдо. Меня на него уже не хватит. Я буду есть его вечером, ок? Да, мне приготовят это вечером. Клетчатая галисийка брызжет искрами смеха и гладит меня по руке. Терпеть не могу, когда до меня дотрагиваются чужие люди. Но гладьте меня, пожалуйста, гладьте, у меня нет ощущения, что эта жизнерадостная брюнетка чужой для меня человек. Мне хочется прислониться к ней и заплакать от радости и усталости.
Испанцы берут рюкзаки и, сосредоточившись на цели, встают и хромают на второй этаж. Я пометила женскую территорию сиреневым пледом и лиловыми тапками. Но вдруг, эти два небритых мужика зарулят в комнату моей мечты и будут храпеть там и светить мне в глаза фонариками. Я не могу этого допустить и намерена отвоевать свою территорию. Это так важно, что я бросаюсь наверх, не попытавшись притерпеться к боли.
Мне нравятся эти парни. Я их уже почти люблю. Они поняли сигнал и обосновались в другой комнате. Лиловые тапки и глициниевый плед наше все – пограничные столбы, территориальные метки, уют и тепло ночью.
А еще здесь есть Wi-fi. На фиг Wi-fi. В саду под вишнями стоят белые шезлонги. Я оставляю лиловые тапки на видном месте, чем черт не шутит, вдруг нагрянут другие небритые мужики, забираю свой прекрасный плед и падаю в шезлонг в саду. У меня есть время для апельсиновых строчек.
Если бы у меня хватило сил, я прошла бы еще два с половиной километра и дошла до Калдас-де-Рей, съела бы холодный сендвич, выпила какао из аппарата. Может быть мне бы повезло и мне досталась кровать внизу. Если бы мне совсем повезло, рядом со мной не оказалось бы соседа с фонариком. Но у меня не хватило сил дойти до города.
Урок девятый – иногда все идет не по плану, и не остается сил именно для того, чтобы не пройти мимо того, о чем помечталось.
Я пишу, лежа в шезлонге под расцветающей вишней. Что-то тяжелое валится на ноги. Отвожу в сторону блокнот. Палевая кошка считает, что я занята не тем, чем мне следует заняться, пытается отобрать у меня ручку и грызет угол блокнота. Паломники ходят сюда для того, чтобы чесать Лисси. Разве может быть иначе? Она ложится мне на живот и громко урчит, периодически поглядывая, чтобы я не схватилась за блокнот, оставшись без кошачьего контроля. Откладываю все в сторону и занимаюсь важными Лиссиными делами – глажу мягкую шкурку и чешу за ушами. Я греюсь под теплым Лиссиным мехом. Мы нежимся на солнце под раскрывающимися розовыми бутонами. Потом Лисси уходит ловить дрозда. Дрозд не ловится. Лисси откладывает дрозда на потом и занимается жуком. Я могу быть свободна, у нее нашлись более важные дела, чем греть мой живот. Поднимаюсь наверх, чтобы написать дочери.
Бабушку похоронили сегодня. У папы застойная пневмония – типичное осложнение у парализованных людей. Как странно разворачиваются события.
Я замерзаю в своей келейке. Внизу начинается вечерняя жизнь. Спускаюсь ужинать. Мне обещали сделать мясо и картошку. Мне холодно и знобко. Тело странно реагирует на нагрузку – каждый день к вечеру начинает знобить и поднимается температура.
Все та же шумная дружелюбная галисийка в черно-белую клетку хватает меня и уводит с улицы в помещение.
- Нужно ли мне вино?
Да, мне точно нужно вино. Она наливает мне огромный бокал портвейна и заботливо гладит по плечу.
- Just a moment, - на негнущихся ногах поднимаюсь по лестнице в келейку, заматываюсь в сиреневый плед и спускаюсь вниз. Галисийка считает это правильным решением.
Мясо. В керамической плошке. Горячее. Картошка на белой тарелке. Портвейн цвета густеющей крови. Смакую каждый кусок и глоток. Съела бы еще что-нибудь, знать бы что. Вторая из сестер-галисиек, не такая огромная, как старшая, приносит мне что-то сахарное на чайном блюдце. Это подарок. Что-то среднее между нашим хворостом и оладушками. Их делает мама только для членов семьи. Они не продают их гостям. Мама приходит спросить, довольна ли я. Я не просто довольна, я безмятежно счастлива, несмотря на все новости и события, озноб, боль. Обо мне заботятся, мне напоминают, что завтра для меня сделают завтрак.
- How much?
- Seven.
За все? За все. Оставляю десять.
- Papa, - вопит младшая из громогласных сестер.
Папа все это время зависал у стойки бара, мне в голову не пришло, что две корпулентные сестрицы могут быть дочерьми этого хрупкого товарища. Папа внимательно выслушивает инструкцию на испанском, из которой я понимаю только то, что мадам будет завтракать завтра утром. Мадам будет завтракать. Первый случай завтрака до начала дневного пути. Папа обнимает меня за плечи – мадам может не беспокоиться. Завтрак будет. То, что мадам планирует завтракать в половине седьмого утра его не тревожит. Не беспокойтесь, мадам.
Мадам ни о чем не беспокоится уже четвертый день. Страх первого дня исчез километра через полтора после первого шага по Камино. Привычка мадам планировать свое будущее и контролировать события жизни разбилась о железобетонную невозможность распланировать события хотя бы одного дня, отсутствие связи, отсутствие карты, по которой можно было бы идти. Мадам небольшой любитель навигаторов, и откровенно говоря, вообще не умеет ими пользоваться, но это в знакомой Москве, карту которой помнишь наизусть. В чужой незнакомой Галисии вместо карты пришлось довериться сначала желтым стрелкам и раковинам, а потом всему происходящему вокруг. Мадам первый раз в жизни столкнулась с необходимостью отпустить вожжи, дать свободу событиям развиваться так, как они посчитают нужным, и они развиваются в собственной логике, не оставляя мадам без заботы. Камень в лесу появляется именно тогда, когда исчезают последние силы, бары и кафе – когда захочется есть. На смену желанию планировать свое будущее приходит сначала абсолютное доверие миру – ты падаешь в его ладони, как в теплую воду Адриатики, чтобы в ней утонуть нужно здорово изловчиться – а потом такая же абсолютная безмятежность. Путь ведет меня и распоряжается мной, и выполняет мои маленькие мечты и страхи. Солярис Лема - явить человеку воплощенным то, что гнездится у него в обрывках мыслей. Удивительно, но несколько дней пути вернули мне радость маленьких событий и показали, что все, что идет не по задуманному, может закончится кошкой Лисси, отдельной комнатой и горячим душем.
Португалка Рахиль с семитскими глубокими глазами и тяжелыми бедрами еле идет, потому что натерла ноги. Мавр, с которым мы встретились на мосту, каким-то образом оказался позади меня и нагнал меня сегодня в лесу. Встретить в лесу вчерашнего случайного попутчика – большая радость. Мы кричали друг другу: «Буэн Камино!» - и хлопали ладонями.
Печальный ослик с многослойными ресницами смирно позирует с надеждой встречал каждого паломника.
Бабушка похоронена рядом с дедом. Папа заболел. Дочь с зятем сдают билеты в Амстердам, чтобы уехать к моим родителям. А я иду. Я прошла большую часть пути и уже начинаю тосковать по Камино.
И может быть, моя молитва все-таки услышана.

28.04.2016
Тот, кто придумал беруши из вспененного материала заслуживает славы. Их можно смять до тоненькой веревочки из запихать поглубже в уши. Мужской храп становится убаюкивающим воркованием, вопли галисийцев, запивающих вином жареное мясо, хлопанье дверей, шум воды в унитазе покидают тебя моментально.
Широкая кровать с одноразовой простыней. Единственная женщина в альберге, мои царственные претензии на отдельную комнату, обозначенные глициниевым пледом и лиловыми тапками, мужчины поняли правильно – никто не рискнул заселиться в мою комнату, все разбрелись по битком набитым соседним. В женском душе я одна, туалет в моем полном распоряжении. Я закрываю ставни. Придумавший ставни должен быть увековечен в каждом городе. Как только ставни закрываются, наступает темнота! Беруши плюс ставни – наше все.
Я научилась очень важным вещам – затыкать уши вспененной пирамидкой, сушить свое нижнее белье на уличных веревках рядом с мужскими трусами. Надевать выстиранную в холодной воде крохотным кусочком гостиничного мыла рубашку, как только она высохнет на ветру. Не глаженая? Какие проблемы?! Гладить все равно негде. Через пять километров пути глаженая и не глаженая рубашки неотличимы друг от друга. Я умею не пользоваться феном, заплетая волосы во французские косички. Это очень удобно, волосы на ветру не бьют по глазам. Я не пользуюсь косметикой, мажу ноги вазелином, прежде чем надеть трекинговые носки. Я умею верить, что все, что происходит, приведет тебя к твоим немудреным мечтам. И все это гораздо более важные вещи, чем талант подбирать топ-менеджеров и умение бюджетировать фонд оплаты труда.
У меня сегодня рекорд ранних подъемов. Проснулась без пятнадцати шесть. Мне важно наверстать не пройденные вчера два километра и догнать тех, с кем я иду уже пятый день. Я спускаюсь в кафе в 6.19. На улице темно и холодно. Папа, обещавшего мне завтрак в 6.30 нет. Скребусь в дверь кафе – заперто. Я расстраиваюсь, надуваюсь, злюсь, негодую, клеймлю галисийцев за необязательность и безответственность. Собираюсь надевать рюкзак и уходить, но у меня нет воды. Рядом источник с четырьмя рожками бегущей воды, но кто же знает, не закончится ли питиё воды из этого источника непредсказуемостью.
Папа приехалнабелоймашинке в 6.29. В 6.30 мы вместе вошли в кафе. Первый завтрак за пять дней в пути. Горячий чай, огромный круасан, масло и джем.
До Калдас-де-Рей, куда я вчера не дошла, было рукой подать. Я вполне могла до него дойти. В нем есть термы и источники с горячей водой. Наверное, именно туда вчера вечером ездили два испанца на машине Папа. Город красивый, но, по сравнению с Понтеведрой он почти не размечен. Прохожу мостик, вместе с заблудившимся итальянским пилигримом таращимся по сторонам в поисках стрелок. Его навигатор показывает нам направление, но стрелок мы не видим. Без стрелок нельзя, навигатору мы не верим.
Из притормозившей машины колобком выкатывается уважаемый сеньор. Машу ему рукой:
- Ола, сеньор! Сантьяго? - простираю руку туда, куда советует навигатор.
В любой стране можно обойтись без знания языка. Единственное, в чем нужно разобраться, как они приветствуют, благодарят и прощаются друг с другом. Сеньор рад нам помочь. Сначала нужно долго лезть вверх, потом резко повернуть вниз и вправо. Что тут может быть непонятного? Пока пожилой синьор рассказывал, как долго нам с итальянцем придется идти вверх, вспоминаю, как в Милане мы с Ленуськой изловили итальянца и спросили долго ли идти до Дуомо. Смуглый потомок древнего Рима искренне ржал, махал рукой прямо и повторял:
-Дритто, дритто, дритто, - а потом тоже махнул рукой направо, но как звучало «направо», я не запомнила. А дритто-дритто оказалось настолько дритто, что если сейчас в гору окажется сначала дритто-дритто, то «лучше бы я умер вчера».
Переглянулись мы с попутчиком и потащились в гору. Он рысцой, а я как получится. Через пару километров мой сустав дает о себе знать, а мне еще дритто и дритто. Еще метров через пятьсот начинаются знакомые проблемы с правым бедром – сначала нога немеет, потом начинает гореть. Я останавливаюсь каждые двести метров и уже не хочу никуда идти. Я устала. У меня болят суставы, защемило нерв, и это будет историей не на один день, но деваться все равно некуда, половина восьмого утра, я одна на пустой дороге, мне все равно нужно будет куда-то дойти. У меня даже нет телефона, чтобы вызвать помощь. И я не хочу читать молитвы. Я устала от них вчера. Никогда бы не подумала, что чтение молитв, это физическая нагрузка, и от них может устать мозг. То что мозг может устать - полное откровение.
И все-таки - молиться, чтобы отвлечься от боли. Ничего другого в голову не приходит, петь не умею, стихи давно забыты. Сначала тупо читаю молитвы, километра через полтора вдруг до меня доходит, что, если уж я все равно молюсь, надо тогда о чем-то попросить и начинаю вставлять после каждой десятой молитвы просьбу помочь мне дойти и избавить от боли. Я получила благословение, осталась без связи, не поехала на похороны, наверное, для того, чтобы идти. И не оставляй же меня без помощи, если поставил на этот путь. Я даю себе честное слово пресекать бредовые идеи героизма и падать в каждом из подвернувшихся кафе для отдыха. Надеюсь, мои суставы и правая нога мне поверят, хотя, на их месте я не впадала бы в наив. Но, видимо, я вышла из доверия у собственной тушки. На сто восьмидесятой молитве я так же, как и вчера вечером, понимаю, что дальше идти не могу и сворачиваю в первый попавшийся на пути бар.
Чай и круасаны. Буду сидеть здесь, пока не пойму, что могу идти дальше. Кафе пустое. Заросший щетиной мужчина в несвежей лимонной ветровке просит разрешения присесть за мой столик. Мне все равно, пусть садится, может у него, как у меня не хватило сил дойти до следующего стула. Молча пьем одна - чай, другой- кофе. В кафе заходит Рахиль с мужем. Упс… Я думала, что отстала, а оказалось, что ускакала вперед. Они спрашивают, где я ночевала, я рассказываю про альберге, одноярусную кровать, отдельную комнату горячий душ, жареную картошку, портвейн и кошку Лисси. Я счастлива их видеть. Третья случайная встреча, а как же я рада видеть Рахиль, которая безумно похожа на мою Римму. Рахиль говорит, что альберге в котором они ночевали, был очень плохой. Как хорошо, что я не дошла до Калдас де Рей.
В кафе вваливаются молодые испанцы-паломники, просят бармена поставить штампы в креденсиали, горланят, подходят к нашему столику и показывают свои штампы. Нас четверо, им уже некуда присесть рядом с нами, они повисли за спиной лимонного паломника и мужа Рахиль, их креденсиали лежат на нашем столе. Мужчина в несвежей ветровке вынимает из кармана рюкзака несколько креденсиалей, полностью заполненных штампами. Вначале все замолкают, а потом заваливают его вопросами. Он идет по французкому пути сороковой день. Его путь – семьсот сорок один километр.
Мы вчетвером треплемся на смеси языков: английский, французский, португальский, русский плюс мимика и жесты позволяют обсуждать все, что угодно. Мы обсуждаем альберги, француз рассказывает, как он мерз месяц назад в альберге, где было всего три паломника.
- Нужно было греться русской водкой.
Он кивает и смеется, они дринкинг виски, сидя в спальниках и тряслись от холода, потому, что изо рта шел пар.
- Сколько километров до Падрона?
- Четырнадцать, - мы с португальцами грустим. Он говорит, что здесь будет легкий путь. Он уже ходил этим путем. Это его шестой Камино, и он пойдет еще.
Какой Камино у меня? Первый.
- Ты счастливая.
- Я пойду еще.
- Это правильно.
Он рассказывает, что шел со своей собакой, но с собакой не во все альберге пускают, хотя с лошадьми принимают везде. Мы удивляемся.
Да, он видел трех пилигримов на лошадях. Я рассказываю про то, что видела в Фейсбуке фотографию перегрино с котом. Мы опять смеемся.
Как идет кот? На шлейке или едет за спиной хозяина на рюкзаке и смотрит через плечо. Я не знаю, как сказать «шлейка» и показываю, как кот привязан. Меня понимают. Мы называем «шлейка» на разных языках.
Португальцы вчера кормили ослика с мохнатыми ресницами. Я согласна с тем, что у ослика прекрасные глаза и роскошные ресницы.
Собака француза, с которой он прошел часть пути, умерла в дороге. Мы грустим вместе. Это очень трагично. Ему было совсем плохо, когда собака умерла, но через день к нему привязался молодой бигль и сопровождал его половину дороги, подпрыгивал и бегал. Француз забывает, как сказать подпрыгивал, изображает кистью руки прыжки по столу и говорит:
- Dog beng-beng, - всем снова становится смешно, понятно, что молодой бигль скакал как на пружинах. Француз говорит, что пес провожал его полдня, потом оставил и побежал домой. Он был рад этому биглю и ему стало намного легче. Мы согласны с тем, что внезапное появление собаки-спутника, это здорово.
Я смеюсь вместе со всеми и думаю. Чему ты учишь меня, мой Камино? Тому, что не стоит насиловать себя и нужно остановиться, если нет сил продолжать путь? Может быть наши силы иногда оставляют нас именно для того, чтобы мы остановились и не пропустили что-то важное и прекрасное? Может быть, иногда наше тело умнее нашего разума и воли? Или оно лучше понимает то, что мы понимать еще не научились?

Я не особенно задерживалась в кафе до сегодняшнего дня. Ела и шла дальше. В этом кафе я сижу почти час. Я отдохнула. Я встретила своих дорогих португальцев. Путь дал мне знать, что, не дойдя до цели, я получила прекрасный отдых. В топку коучинг, целеполагание и целедостижение из последних сил.
Француз легко закидывает на плечи тяжелый рюкзак и уходит свободным пружинистым шагом. Мне жалко, что он ушел, мне бы очень хотелось спросить у него, почему люди, прошедшие Камино, идут и идут по нему снова. Может быть, я сумела бы понять зачем я сюда пришла? Для чего Камино забирает любимых существ? Почему он идет шестой Камино? Или для чего?
Мы остаемся втроем. Мои португальцы никогда не были в России, я – в Португалии. Мы болтаем о Лиссабоне, Москве и Питере. Я рассказываю им о том, что в московском метро мало надписей на английском. Они спрашивают, говорят ли русские по-английски. Я говорю, что молодая Москва знает английский хорошо, взрослые люди – далеко не все. Они спрашивают, действительно ли московское метро как музей? Да. Действительно.
Я выхожу из кафе. С молитвой. Ни нога, ни суставы не болят.
Мир мой, может быть я научусь читать твои желтые стрелки? Как и когда мы потеряли дар разговаривать с тобой и понимать то, что ты пытаешься сказать нам? Верни мне этот великий дар, потерянный человечеством. Может быть Вавилонская башня говорит нам не о едином звучащем человеческом языке, утерянном предками, а о желтых стрелках, не искаженных словами, но едино понятным всем, живущим свой путь, о раковинах, направляющих нас туда, куда нам нужно попасть, чтобы увидеть воплощенным то, что мы хотели видеть?
Следующие километры я иду легко. Странно, почему я совсем не боюсь одиночества в глухих местах? Лесная дорога резко уходит вверх. Сверху виден высокий длинноногий светлый мост, перекинутый между двумя вершинами. Он далеко внизу. Я спускаюсь по щебенке, дорога петляет серпантином. Где-то шумит вода. Бросаю взгляд вниз и прижимаюсь к противоположной стороне дороги. Я иду по обрыву, и кусты справа от меня- совсем не кусты, а верхушки деревьев. Внизу несется река. Начинает кружиться голова. До конца спуска жмусь к склону, держась подальше от края узкой дороги, и стараюсь не смотреть вниз. Первый страх за пять дней пути.
Мертвая змея, мертвый ежик, мертвая землеройка, разбросанные по дороге клочки густой рыжеватой шерсти. Кого-то явно съели. День покойной фауны. Что ты рассказываешь мне? Что смерть неизбежный спутник радости? Что я должна оставлять на пути все, что умерло и отжило свое? Я так хочу понимать твои знаки и символы. Я хочу говорить с тобой на твоем языке. Я хочу не только слышать и понимать, но и быть твоим собеседником. Я знаю, что ты меня понимаешь. Как мне научиться понимать тебя? Я тоскую по разговорам с тобой и знаю, что ты меня слышишь. Я не знаю, кто ты, но знаю, что ты апельсиново-солнечный и радостный.
В дождливой Галисии пятый день светит солнце. Я всегда умела ладить с погодой. В прошлогоднем дождливом июле моя дочь хотела, чтобы день ее свадьбы был солнечным. В день свадьбы над загородным домом, в котором собрались гости, светило солнце. В нескольких километрах вокруг шли дожди. Я признательна тебе, мой рыжий солнечный мир за внимание к моим просьбам.
Пятьдесят шесть раз по десять и еще пятьдесят шесть Отче наш. Я подхожу к кафе и сажусь писать. Странное свойство текстов. Они звучат в ушах параллельно молитвам, не смешиваясь, не пересекаясь, не мешая друг другу. Живут параллельными вселенными. Незримые строчки наполняют внутренний сосуд и требуют воплощения в апельсиновой вязи слов. Я боюсь забыть и потерять что-то вдруг ставшее важным и каждый день в середине дня и вечером откладываю на время свой путь и сажусь писать. На камне, на ступеньках лестницы, в кафе, в альбергах. Где угодно, как только приходит время. Я подхожу к кафе и сажусь писать.
Немцы, чьи ботинки так возмутительно воняли в альберге в Редонделе, рады видеть меня. Они беспокоились, потому, что не увидели меня вчера на ночевке. Я иду одна, они думали, что со мной что-то случилось. Я тронута. В Редонделе мы поздоровались вечером и на этом наше общение закончилось. Они спрашивали обо мне у португальцев, но те тоже не знали где я, но рассказали, что я иду одна. Я говорю, что все в порядке, и рассказываю про комнату для меня одной, туалет для меня одной, дрозда и кошку Лисси. Мы обещаем друг другу, что увидимся в Падроне, немцы идут дальше, я остаюсь писать свои апельсиновые строчки.
Из кафе выходит пара, а слышу обрывки фраз и мне кажется, что это русский язык. Наугад говорю им в спины:
- Ребята, вы русские?
- Теперь русские.
- Как это?
- Из Донецка. Но пятнадцать лет живем в Лиссабоне. Обмениваемся впечатлениями. Женщина купила неправильные кроссовки всего на один размер больше и с больших пальцев на третий день сошли ногти. Я одна из немногих в альбергах, у кого целы ноги. Одна мозоль на своде стопы, приобретенная по собственной глупости, не в счет, я разрезала ее маникюрными щипцами, как только добралась до своей чудесной келейки, поменяла стельки и к утру о ней забыла.
Через час, я понимаю, что у ботинок сорок первого размера могут быть и побочные эффекты. Поход в кусты заканчивается тем, что я цепляюсь носком ботинка за ползущий по земле ежевичник и лечу в злополучную ежевику с рюкзаком на спине. В пальцы втыкаются шипы. Пытаюсь встать. Чтобы встать с рюкзаком нужно опереться на ладони. Вариант для упора один – ежевика. Вариант не радует – во мне ее и так уже достаточно. И лежу я, прекрасная сеньора, в ежевике в рубашке в полосочку с коралловым платком на шее и заботливо подведенными с утра бровями. Брови совсем выгорели по дороге, я выгляжу как белесый поросенок с красной от солнца рожей, поэтому брови – единственная моя претензия на то, чтобы чувствовать себя ухоженной женщиной. Синьора с претензией и красной рожей лежит мордой вниз и задом кверху с рюкзаком на спине.
Лежу. Вспоминаю, как мамина подруга полутораметрового роста рассказывала, что ее перетянул рюкзак, когда она выходила из дачной электрички. Вышла она так же, как я сейчас, носом вниз с рюкзаком и двумя ведрами в руках только в крапиву. Какой-то парень вынимал ее из крапивы за рюкзак, увещевая бросить ведра, ибо с ведрами и рюкзаком даже хрупкая невесомая Морина оказалась неподьемной.
Интересно, что лучше, крапива или ежевика? Наверное, ежевика, по крайней мере, я не влетела в нее лицом и на мне не будет пузырей. Сравнительный анализ крапивы с ежевикой надо заканчивать, но есть две проблемки – первое, я не Морина, вынуть за рюкзак из ежевики сто семьдесят два сантиметра пятидесятого размера будет проблематично. Интересно, я похудела или нет? Второе – в кустики я лезла так, чтобы меня с дороги видно не было. Меня с нее и не видно, видно только с трассы, но трасса высоко и далеко, поэтому ждать Дон-Кихота Ламанческого на белом коне бессмысленно. Дульцинею в ожидании принца никто спасать за рюкзак не придет. Вылезай из ежевики сама, голубушка, под ноги надо было смотреть.
Лежу, думаю, не шевелюсь – колко. Надумала снять рюкзак. Отстегнулась, уцепилась за рюкзак. Встаю. На среднем пальце левой руки дырка. Течет кровь. Будем считать, что это кровавая жертва во исполнение. Во исполнение чего, придумаю потом, пока сама себя жалею. На правой руке в безымянном пальце торчат три шипа. Главное их аккуратно вынуть и не обломать, иначе к утру будут нарывы. Можно маникюрными щипчиками, но они далеко. Вытягиваю шипы зубами, как собачка хаски лед между пальцами. В джинсах еще несколько шипов. Слава богу, не успела купить трекинговые легкие брюки, шипы торчали бы не в штанах, а в ногах. Облизываю кровь, считаю потери. Безымянный палец на левой руке на глазах надувается багровой полосой – тонкий шип видимо попал в сосуд, и кровь пошла под кожу. Больно, обидно и смешно. Ибо нечего лазить в кусты, не снимая рюкзака.
Плетусь несчастная, читаю молитвы о собственном здоровье. Как-то вдруг просьба актуализировалась. Постепенно палец с дыркой болеть перестает, суставы тоже. Тело вообще привыкает к боли достаточно быстро. Главное дождаться кто кого переупрямит ты его или оно тебя. В ноге странное ощущение, как будто возится что-то живое и достаточно длинное. Ну возится и возится, да и бог с ним, у меня дырка в пальце, я себя жалею.
Вхожу в Падрон. Идти сначала в альберге, чтобы разгрузиться и вымыться, а потом искать кафе лень. Нахожу по дороге ресторан, устраиваюсь в кресле, достаю карту. До альберге два шага. Не пойду, буду есть горячую еду и пить кофе с десертами. Через столик от меня два молодых парня говорят на русском. Не хочу встречаться в альберге с соотечественниками. Парни уходят первыми, я пью кофе и пишу.
Дорога до альберге идет по аллее. Мои португальцы уже заселились и гуляют по аллее. Рады, что я дошла, показывают дорогу, альберге прямо в монастыре. В монастырях я еще не ночевала. На подходе к альберге мне говорят, что мест нет. Исключено. Я хочу ночевать в монастыре, для меня место будет. Прохожу внутрь, госпитальеро нет, окно ресепшен закрыто. Два русских парня уже здесь, переговариваются между собой:
- Видишь, без очереди влезла, - молчу, забавно делать вид, что не знаешь языка.
- Я ей сейчас объясню, - второй парень начинает объяснять мне на английском, что они пришли раньше и имеют право.
- No problem, - радостно пропускаю их вперед.
Госпитальеро открывает окно. В альберге только одно место. Парни возмущаются, обещают расстелить спальники и лечь у входа. Где им спать? Женщина за стойкой мягко улыбается и говорит, что они могут пройти вперед еще десять километров, вернуться на два километра назад или заселиться в pension. Парни продолжают возмущаться и обещать лечь спать прямо здесь. Дружелюбная гсопитальеро улыбается и обещает вызвать полицию. Парни с воплями уходят. Место мое.
Мое место под номером шестнадцать. Второй этаж кровати. Со стороны душа шлепает пляжными тапками по деревянному пляжу вчерашний мавр.
- Ola! – хлопаем поднятыми вверх ладонями, у него смешная ярко розовая ладошка.
- How are you? Where will you slip?
Я показываю на свою кровать. Мавр ликует, он будет спать прямо подо мной. Ничто так не сближает мужчину и женщину, как двухярусная кровать на двоих.
Вечером появляется Рахиль с мужем. Их кровать соседняя. Я рада, как ребенок сама не знаю, чему. Маленькая нежданная радость – спать рядом с теми, с кем встречалась в пути. Обе немецкие пары здесь. Испанцы, деликатно оставившие мне вчера право на отдельную комнату тоже тут. Один сидит на кровати, вытирая мокрые волосы.
- How a water?
- Cold.
- Very cold?
- So-so, no frosted, - ржем все вместе. Иду мыться в холодной воде.
Немка спрашивает меня, крашу ли я брови каждый день. После душа у меня нет бровей, они совсем выгорели, а карандаш смылся. Сознаюсь. Every morning. Она восхищена. Я удивительная женщина – нахожу время каждое утро, чтобы покрасить брови. Мне смешно, на это нужно меньше минуты. Англичанка, еще одна одинокая путница сияет гусиными лапками морщин. Мы решаем, что мы две hard crazy women и искренне обнимаем друг друга. Сколько радости в конце пути – еще раз увидеть всех, кому был рад в дороге.
Я все еще пытаюсь найти в каждом городе очки похожие на те, что я потеряла. Опять не везет. Может быть я зря ищу точно такие же? Что умерло, то умерло. Умываюсь холодной водой, дочитываю свои молитвы (не бросать же недочитанными) и ложусь спать на своем втором этаже. Радостный мавр где-то шастает. Надеюсь, когда он придет, он не возьмется за фонарик и не начнет трясти кровать.

29.04.2016
Buen camino. Last day.
Я говорю и думаю на смеси трех языков. Мне нравится петь: «Ola», - растягивая последнюю гласную. Я люблю приветствовать peregrinо, крича “Buen camino» так, что в camino получается два тягучих ударения – i и o.
Вчера, устраиваясь на своем втором этаже с пятисантиметровыми бортиками, я подумала, что will be happy, если не навернусь отсюда. Единственное, с чем я так и не разобралась, зачем я иду свой Камино.
Я встала поздно и собиралась не торопясь, и поздно вышла. Урок первого дня усвоен – я не спешу и хорошо слышу себя. Я понимаю, что мне хочется делать, и чего я не хочу, с какой скоростью мне нравится идти, и что сегодня доставит мне радость. Я двигаюсь во времени и в пространстве в согласии с собой. Я в согласии со своими эмоциями. Я в согласии с миром. Все это дает удивительную ни с чем не сравнимую наполненность. Внутри больше нет места пустоте, все заполнено радостью, доверием и безмятежностью. Я понимаю, что слово «счастье» больше не несет для меня смысловой нагрузки, но «радость» понятна мне более чем когда-либо и быть в радости гораздо важнее, чем быть счастливой.
Я иду. Я совсем не хочу молиться. Я уже попросила обо всем, что вдруг оказалось важным для меня. Слева от меня открываются автоматические ворота, выпуская выезжающую машину. За воротами небольшой аккуратный уютный дом.
Я знаю, зачем я пришла. За радостью жизни с человеком с большой головой и седыми волосами. За его широкими плечами и улыбкой. За безмятежностью радостного дома, в котором я буду жить. За спальней с окнами на восток, залитой утренним солнцем, кабинетом, в котором я буду писать апельсиновые слова. Строчки, написанные рукой, пишутся совсем не так, как текст, набранный на клавиатуре. Я этого не знала.
Я пришла за тем, что у меня нет необходимости работать, чтобы построить дом. За пониманием того, что строить дом не женское дело. Женщина должна прийти в дом и остаться в нем жить. За тем, что я больше не боюсь прийти на территорию мужчины, потому что там будут руки, берегущие бегущую по проходу самолета. Два сюжета свились в один хрустальный шар с картинкой внутри. И цель моего пути, открывшаяся в Last day накрывает меня так, что я чувствую каждую клетку тела.
Я не прошу о счастье, я прошу о безмятежной радости вдвоем в добром уютном доме. О безмятежной старости. И путь будут пять кур и один петух, чтобы есть на завтраки свежие яйца с солнечным рыжим желтком. И Бог с ним, с холестерином. Если вселенная создала кур, то уж точно не для того, чтобы мы передохли от холестерина.
И по тому, как начинает петь все внутри, я понимаю, что произошло что-то очень важное для меня.
Десятки лет пути на то, чтобы понять, что семья нужна не для того, чтобы всем было хорошо, не для того, чтобы был счастлив муж, не для того, чтобы ему хотелось возвращаться домой, а для безмятежной радости вдвоем.
Из двадцати четырех километров сегодняшнего пути километров пятнадцать – непрерывный подъем. Это утомляет сильнее, чем более короткие, но крутые подъемы. Идти тяжело, дорога под солнцем по открытым пространствам. Я не замечаю желтую раковину.
- Сеньора! Сеньора! – немолодая растрепанная женщина кричит и машет мне руками, я не сразу понимаю, что она хочет мне сказать. Я иду не туда. Мне нужно вернуться к развилке. Триста метров туда, триста метров обратно. Лишние шестьсот. Сколько лишних километров я прошла бы, если бы она меня не окликнула.
У пути есть удивительное свойство, он не дает впадать в бездумное состояние и принуждает к осознанности. Как только погружаешься в раздумья и выпадаешь из действительности, теряешь стрелки. Именно это сейчас и произошло, я задумалась и ушла не туда. Пара итальянцев, которые шли за мной идут в правильном направлении.
Деревни с красивыми новыми домами наполнены всякой живностью. Орут петухи, кудахчут куры, в загоне сидят забавные черные поросята. Воняют так же, как и обычные. Непонятно кто на перепончатых лапах с индюшачьим наростом на лбу наблюдает за мной из-за решетки. Стайка овец в клочьях старой зимней шерсти, трое ягнят, один коричневый и пара белых, скачут как на пружинках. Достаю телефон, они подходят к ограде и позируют. Last Day. Я хочу идти долго. Я еще не закончила мой путь, но уже тоскую по нему.
В домах держат канареек. Нежные трели вперемешку с пением птиц висят в воздухе. Разглядываю дома, пытаясь найти тот, что ляжет мне в душу. Жаль, что не сфотографировала тот, из ворот которого выезжала машина. Мне сейчас не нужна молитва. Внутри меня как в волшебном стеклянном шаре из детства живет маленький уютный дом и безмятежная радость вдвоем. Если встряхнуть шар, замершая картинка оживет и зазвучит канарейкина трель.
Я сегодня без завтрака. Полтора часа дороги вполне оправдывают желание бросить кости в придорожном кафе. Захожу в первое подвернувшееся. Нужно брать все, что путь предложит, иначе есть риск протопать несколько километров в поисках следующего. И как пройти мимо, если на черной доске у входа написано hot chocolate?
- Бокадильос, - я наконец-то запомнила, как это называется, -and hot chocolate.
Шоколад, под которым я подразумевала вариацию какао, прибыл в суповой миске с большой столовой ложкой. Полбатона хрустящего свежего хлеба с жареным беконом и горячим сыром внутри. Грызу бокадильос и лопаю шоколад столовой ложкой.
На выходе из кафе вижу дорожный знак «Santiago de Kompostela 15 km». Половина десятого утра. Неспешным шагом максимум к трем буду в Сантьяго.
Прохожу еще одну деревушку. Стая молодых рыжих биглей лает и бросается на решетку виляя хвостами. Кипучая энергия лопоухих любопытных щенков. Я лезу, лезу, лезу, лезу вверх, до меня доходит, что 15 км до Сантьяго было по скоростной трассе, а я иду по петляющей по холмам дороге и сегодняшний переход единственный, где дорога постоянно идет вверх, и даже в конце дороги меня ждет не плавный спуск, как это было в предыдущие дни, а крутой склон с последующим достаточно крутым подъемом.
Догоняю пожилую финскую пару. Им около семидесяти, они идут из Валенсы, шагают достаточно медленно, но подъемы, в отличии от меня, проходят не останавливаясь. Я поднимаюсь кусками – часть подъема, передышка, еще подъем, еще передышка. В правом бедре опять начинается какая-то самостоятельная жизнь. В глубине бедренных мышц что-то возится и шевелится. Я уже знаю, что после возни ногу отпустит и я смогу идти легче. Не знаю, что там делает мое тело без меня и какую инвентаризацию и штопку проводит. Начинает болеть правый ахилл. Со мной такого ни разу в жизни не случалось. Правая нога наливается тяжелой болью от ахилла до тазобедренного сустава. Молимся. Помогло вчера, поможет и сегодня. Переставляю ноги и читаю розарий, прошу об избавлении от боли. Дойду до первого кафе и упаду. По моим подсчетам судя по времени и примерной скорости, мне осталось километров восемь, правда все они в гору, но восемь это не двадцать четыре. Посижу час, отдохну и пойду дальше.
Мне достается не кафе, а целый ресторан. Ура! Я шестой день ем бокадильос. Единственный раз повезло в альберге с кошкой Лисси, где мне счастливо случился горячий суп.
В ресторане уже сидит пожилая финская пара и немцы. Здесь есть суп. Какая разница какой. I am happy. В супе плавает копченая колбаса, картошка, бобы и что-то зеленое. Если бы там плавали крысиные хвосты, я наворачивала бы его с не меньшим удовольствием. Он горячий! И это суп! В огромной миске! И жареная картошка с чьими-то ребрышками. Мясо с них отваливается мягкими распаренными кусочками. Какая разница, были ли они при жизни бараном или поросенком, это настоящее мясо, а не кусок ветчины в бокадильос!
Болтаю с немцами, они спрашивают, кем я работаю, я рассказываю про human resource. Немка удивляется, она была уверена, что я учу маленьких детей. Удивительно, неужели на мне так отпечталась моя первая профессия? Рассказываю, что много лет назад действительно учила маленьких детей. Она тоже учит маленьких детей. Ее зовут Тереси. Ее муж – Карл. Они живут в маленьком городе на северо-востоке Германии. Она удивлена тем, что я хорошо говорю по-английски. Боже, хоть кто-то считает, что я вообще говорю на английском. Ей интересно, сколько дней у меня отпуск, и беру ли я его частями? Сложно ли мне выезжать из России? Отвечаю, что не сложно и я много путешествую. А как же виза? Визы длинные, пока они действуют, я могу в любое время въезжать в любую страну Евросоюза. Я рассказываю, в каких городах я была. Тереси удивлена, они проехали гораздо меньше, чем я. Я удивлена не меньше.
- Люди в России говорят по-английски?
- Уже да, молодые говорят хорошо, потому что много путешествуют. Взрослые и старые – далеко не все.
Я рассказываю о Екатеринбурге. Он почему-то интересен Карлу. О том, что тринадцать лет провела на Дальнем Востоке. Они расспрашивают, хорошо ли летом в Москве. Если в Москве хорошо говорят на английском, они хотели бы поехать в Москву.
Карл встает и на кривых ногах медленно и мужественно тащится в сторону туалета. Оба ржут, запрокидывая головы.
- Что с Карлом? Ноги?
- Нет, Карл натер testicles своими trousers, - ржем уже впятером, вместе с пожилыми финами, и кричим Карлу, что он герой. Карл, продолжая свой скорбный путь в сортир, вскидывает руку в приветственном жесте. По сравнению с проблемами Карла, мой ахилл – прогулка по набережной под глициниями. Когда хочется себя пожалеть, помогают встречи с теми, кому хуже. Страдать становится стыдно.
Карл возвращается, я прошу разрешения их сфотографировать. Я буду рада смотреть на их лица в Москве. Им нравится эта идея. Карл фотографирует нас с Тереси. Мы опять ржем:
- Hard women, red faces.
Беременная официантка спрашивает все ли мне понравилось. I am happy мне понравились бы жабы, лишь бы в бульоне и горячие. И все действительно было очень вкусно. Сколько километров до Сантьяго? Примерно четырнадцать. Час дня. Это ужасно. Я стреляю из пальца в висок. Наверное, мадам хочет кофе. Мадам хочет кофе и бутылку воды в дорогу. Начинается самый солнцепек. Она приносит мне чашку кофе, на поверхности которой написано «Good way!»
- What do you do?! I can not drink my coffe.
Она смеется. На смех оборачивается Тереси, я показываю на чашку кофе. Мы фотографируем чашку, немцы прощаются и уходят. Как бы я хотела увидеть их еще хотя бы раз! Каждый человек, с которым я встретилась хотя бы пару раз за эти дни, становится близок и дорог. Может быть, мы увидимся в Сантьяго? Я надеюсь на это, хотя прекрасно понимаю, что больше их не увижу.
Финны уже ушли. Появились двое брутальных испанцев с заросшими щетиной лицами. По длине щетины я научилась понимать, идут ли перегринос из Порту, Лиссабона или Туй.
Я заглядываю в свою чашку, читаю пожелание, написанное официанткой, оставляю чашку нетронутой. В горле ком, в носу щиплет. Я иду в туалет. В общественных туалетах я еще ни разу не рыдала. Я не могу объяснить себе, почему я плачу. Потому, что кто-то, не знавший о моем существовании, позаботился обо мне, разметив мой путь желтыми стрелками. Потому что еще кто-то ходит по этому же пути, чтобы обновлять стрелки, которые смывает дождь и стирают ботинки паломников. Потому, что немолодая женщина вышла из дома специально, чтобы окликнуть меня и сказать, что я иду не туда. Потому, что беременная юная синьора писала для меня каллиграфическим почерком «Good way!» по дымящейся паром поверхности капучино. Потому, что за шесть дней моего пути в пасмурной дождливой Галисии не упало ни капли дождя. Потому, что у меня был горячий суп и удобные ботинки, которые заботливо подбирал для меня щуплый консультант на Сайкина 4. Потому, что мне досталось последнее место в альберге. И кошка Лисси. И домик с выезжающей из ворот машиной. И придорожные кафе, появляющиеся именно тогда, когда я не могла больше идти. И много других «потому, что», маленьких и больших, из которых неспешно складывается жизнь. Я плачу, сидя на крышке унитаза, уставившись на букет живых цветов на окне. Вытираю слезы, не глядя в зеркало, выхожу из туалета и иду расплачиваться.
- Вы уже знаете, кто это, мальчик или девочка?
- Мальчик.
- Есть ли у него имя?
- Карлос.
Я отдаю двенадцать евро, желаю счастья еще не рожденному Карлосу и забираю свой рюкзак. Бутылка воды остается на столе.
Четырнадцать километров при самом удачном раскладе я пройду за четыре часа, но скорее всего это будет пять – вся дорога будет в гору.
Иду по жаре и солнцепеку, останавливаясь для коротких передышек. Через пару километров понимаю, что забыла воду.
Сначала я молюсь о том, чтобы не чувствовать боли. Потом я молюсь только о том, чтобы мне были даны силы дойти и я получила свою компостелу. Если ты привел и поставил меня на этот путь, цели которого я так и не понимаю, ты дашь мне силы дойти до Сантьяго. Вариантов у меня все равно нет. Завтра в шесть пятьдесят самолет в Барселону. И очень хочется пить. Я прохожу еще километра полтора, забираюсь на очередной подъем. Машина с прицепом, в котором продают еду. Там точно будет вода. Галисиец уже свернул торговлю. Я прошу воды, он лезет в свой прицеп и достает пластиковую бутылку. Один евро. У меня только двадцать. Он ищет сдачу, сдачи нет. Он улыбается и отдает мне бутылку. Не надо денег Buen camino, madam. Уже легче. У меня есть вода.
Нога не перестает болеть, дохожу до какого-то города и сажусь на автобусной остановке. Идти пока не могу, отсижусь, пойду дальше. Финнка бодрым шагом чешет мимо остановки. Все ли со мной в порядке? Все. Просто я скоро сдохну. Интересно, где они отстали и куда делся ее муж? Муж появляется минут через десять и идет еле-еле. Дед очень пожилой, жара, ему совсем тяжело идти. Все ли со мной в порядке. Планирую ли я доехать до Сантьяго на автобусе? Все в порядке. Нет, не планирую, я пойду пешком. Мне важно дойти.
Спускаюсь вниз. Насколько я помню профиль дороги, это должен быть последний спуск, после которого начнется подъем к Сантьяго. Я опять догоняю финнов. Они решили не идти дальше и заночуют в отеле. Сколько до Сантьяго? 7,8 километров. Они прощаются и желают мне дойти. Они совсем устали и не могут идти дальше. Я прощаюсь. У меня нет надежды, что я увижу их хотя бы еще раз. Старые мужественные люди. Зачем они идут по пути?
Я достаю блокнот и начинаю писать. Когда я начинаю писать, я всегда думаю о тех, кто тащил в своих рюкзаках увесистые блокноты. Вечерами перегринос садились писать. Одни на кухнях альберге, другие на кроватях, третьи на улице на лавочках, четвертые в придорожных кафе. Что мы все пытались сохранить в своих апельсиновых словах? Почему мы не спрашивали друг у друга имен, встречаясь за столами? Почему мы задавали вопросы кто ты, откуда ты, где начал свой путь, но не задавали главного вопроса, зачем ты идешь свой камино? Какую приватность встреченного человека мы берегли, не спрашивая имен и не узнавая цели пути? Потому, что сами не знали ответа о своем пути, или потому, что не хотели трогать сокровенное? Мой путь закончится сегодня, а я так и не нашла ответа на свой вопрос, зачем я иду. Мой путь вдруг странным образом становится не вопросом религии. О какой конкретной религии может идти речь, когда все мы идем к могиле одного из двенадцати апостолов Христа, признаваемого как минимум несколькими мировыми религиями? Но сто двадцать раз по десять плюс одна молтива. Тысяча триста двадцать моих молитв за вчерашний день и уже почти пятьсот сегодня. Это не вопрос религии, и даже не вопрос веры. Это скорее вопрос доверия создавшему этот мир, и матери богочеловека, потерявшей своего сына. Если бы у нее был выбор, что бы она выбрала для своего ребенка, богочеловечество или тихую безмятежную жизнь?
Вопрос доверия, это про девочку, ковыляющую на нетвердых ногах по проходу авиалайнера. Есть руки ее отца, согнувшегося в три погибели, чтобы сберечь ее от падения, и она ковыляет, зная, что, если он отпустил ее бродить по проходу, он успеет подхватить ее, чтобы она не навредила себе.

И я ковыляю все ниже и ниже, в уверенности, что перед последним крутым подъемом будет скамья или кафе, или удобный камень, на котором я смогу передохнуть перед горой. Самым важным для меня, сворачивающим все мои стремления в одну жесткую точку, становится успеть дойти и успеть получить свою компостелу – отпущение все моих немудреных грехов за всю мою жизнь. Православной. Отпущение грехов по католическому обряду. Я не знаю, почему и зачем это настолько важно.
Постоянная боль и удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение единения с молодым золотистым дружелюбным отзывчивым миром. То, для чего нет слов в языке. Путь, измеряемый числом молитв.
Это было кафе. С грязным убитым вонючим туалетом, двумя чумазыми кошками, водой и чашкой чая. В самом низу, у начала подъема. У кафе человек шесть парней и две девчонки.
- Howe many km to Santiago?
- Five.
Five меня совсем не радует, видимо на лице написано, что я ждала меньшего. Они смеются. Это легко. You do it! Собаки дикие, вам по двадцать, мне в два с лишним раза больше. Пью чай, ставлю печать в свой креденсиаль и ухожу.
В гору, в гору, в гору, в гору. Богородице, Дево, радуйся…
Я выхожу из душного жаркого леса с открытыми солнцу тропинками совсем без сил. На развилке столбик с желтыми раковинами и две стрелки в противоположные стороны. Одна указывает вниз, другая вверх. Если стрелки две, одна дорога пойдет по альтернативе. Это по лесам и полям плюс лишних два-три километра к тем пяти, которые начались от кафе. Знать бы, где указатель на альтернативу. И как же хочется не лезть наверх, а спускаться вниз!
На дорогу выходит пожилая женщина. Я пытаюсь объяснить, что мне нужна легкая короткая дорога. Она не понимает английский. Моих трех испанских слов мало. На часах пять. Я должна дойти сегодня. Я в отчаянии, но она меня понимает и начинает объяснять, что мне не нужно спускаться вниз, там будет много подъемов и спусков. Мне нужно идти в гору, там будет маленький город. Сразу за ним будет Сантьяго. Я уточняю, сведя ладони вместе, точно ли там короткая дорога? Она кивает мне головой, гладит по плечу и толкает в сторону подъема. Мой веселый золотистый мир, откуда ты набрал столько нужных мне людей и как умудрился расставить их на моем пути именно так, что они появляются из ниоткуда тогда, когда мне без них никак не обойтись?
Я иду вверх. Ребятишки, которые сказали мне, что я do it, замирают на пару минут на развилке, которую я только что прошла, я вижу их сверху. Они замечают меня и идут следом.
Я доверяю тому, кто привел меня сюда. Если я иду по пути, значит, не может быть такого, чтобы я не дошла. Ахилл болит. Уже можно снять трекинговые ботинки и надеть кроссовки, они не фиксируют голень и не будут давить на сухожилие, но нужно будет снять рюкзак, достать с самого дна кроссовки, наклониться, чтобы переобуться, переупаковать рюкзак. Это огромная нагрузка. Я просто с этим не справлюсь. Меня хватает только на то, чтобы сесть на городскую скамейку и посмотреть в map, сколько мне еще осталось пройти. Один километр семьсот метров. Двадцать пять минут пути. Шесть вечера. Я уже знаю, что дойду. Если не за двадцать пять минут, то за два часа. Если я опоздаю и не получу сегодня свою компостелу, я просто плюну на утренний рейс и гостиницу в Барселоне. Останусь на дневную службу, посмотрю на летающее бутафоньеро – кадило, размером в человеческий рост, которое раскачивают на цепях так, что оно летает под куполом собора. Куплю билеты на другое число, найду другую гостиницу. Потеря денег такая мелочь на фоне того, как мне нужна моя компостела.
- Only one kilometers, madam! Only one, -они меня догнали и поддерживают, как могут. Последний из идущих, хрупкий кудрявый мулатик, притормаживает возле меня:
- Are you o key? Do you need help?
Я реагирую на первый из вопросов:
- Yes, yes, ok, - и это становится ответом на вопрос о помощи. Он кричит своим, что нужна помощь, они возвращаются всей толпой. Я говорю, что в порядке, просто отдыхаю. Buen camino. Они что-то трещат мне, перебивая друг друга, и идут дальше.
Пошла ли бы я свой Камино, если бы знала, каким будет последний километр? Однозначно нет. Господи, спасибо тебе, что ты отправляешь нас по нашим путям, не рассказывая о том, что нас ждет. Если бы мы знали об этом, то малодушно не выходили бы из дому. А когда уже вышел, куда деваться? Ползешь вперед, взывая о помощи.
- Madam, five minuts
- Seniora, only two handried meters
На последнем перекрестке нет ни одной стрелки. Я вижу над крышами купол собора и совсем-совсем не знаю, как к нему идти. Стою перед пешеходным переходом, жду зеленый сигнал. Осторожно трогаю за плечо стоящего передо мной пожилого потрепанного сеньора. Он точно из местных. Где кафедральный собор? Он объясняет мне, как пройти к «катедрал чёч». Перехожу улицу и туплю на следующей развилке дорог. Он берет меня за руку и ведет за собой. Какая радость, что нам в одну сторону. Держась за руки, выходим на соборную площадь. Он обнимает меня за плечи, глядя в глаза, говорит что-то на испанском (какое горе, что я не понимаю ни слова), разворачивается и уходит в обратном направлении. Я дошла.
Богородице, Дево, радуйся…. Отче наш, иже еси на небеси… Семьсот девяносто шестая молитва. Я дошла. Двадцать две минуты седьмого. Я хотела идти долго и шла больше одиннадцати часов. Как буквально ты слышишь мои желания. Я пытаюсь удержать слезы. И я не знаю, что это за слезы. Это не слезы радости, и не слезы горя, что путь закончен, и не слезы усталости. Весь день по одному открывались шлюзы, и накопленная вода срывает плотину. Что это? Очищение? Может быть. Какая разница. Мне нужно найти, где получить компостелу. Мне объясняют дорогу.
Направо. Вниз. Налево. Вниз. Еще раз налево. Улыбчивый красавец-полицейский проверяет мой рюкзак. Налево. Наверх. Огромная очередь. Это не важно. Главное, что меня впустили. Главное, что я получу сегодня свою компостелу. Я успела. Я дошла за ней. Ухожу проверенным путем – рыдать, сидя на крышке унитаза в общественном туалете.
В коридоре толпа. Стоять невозможно – болят подошвы ступней. В этом месте у меня еще не болело, наверно потому, что стоять нигде не приходилось. Снимаю ботинки и остаюсь босиком. Доставать кроссовки нет сил. Сажусь прямо на пол. Рядом со мной падают на пол несколько крепких молодых мужиков. Понимаю по их щетине, что они тоже прошли около ста километров. Очередь медленно ползет вперед. Пропускаю впереди себя двух очень пожилых немок. Они пришли намного позже меня и увидев очередь поняли, что не смогут выстоять. Очередь людей, ждущих получение компостел около часа, не возмущается.
Я отдаю свой креденсиаль служащей и заполняю табличку. Вы из России? Да, я из России. Я была единственной русской из тех, кто шел рядом эти шесть дней. Я была одной из трех женщин одиночек. Второй была норвежка, с которой мы пили чай под глициниями, третьей – высокая крепкая англичанка моего возраста. Нас, одиночек, было четверо. Три женщины и француз, потерявший свою собаку.
Французы, немцы, норвежка, англичанка, португальцы, поляки, бразильцы, один паломник из США, итальянцы. Сейчас рядом со мной стоят мужчины из Болгарии. Я узнала имена нескольких из встреченных на пути: португалка Рахиль, Тереси и Карл, еще не рожденный Карлос, кошка Лисси. Папа и галисийка в клетчатой рубашке, кормившая меня горячим супом в альберге. Пожилые финны, впервые встреченные на одном из тяжелых подъемов, когда мне казалось, что я больше не могу идти. Две женщины, кричавшие мне, что я иду не туда. Молодой парень, провожавший до нужного поворота. Бедно одетый пожилой сеньор, взявший меня за руку, чтобы проводить до соборной площади. Элегантная испанка, сказавшая: «Мадам, осталось только двести метров». Если бы не было Камино, я не знала бы, как много людей готовы поддерживать случайного встречного.
Я получила свою компостелу. Она на испанском. Из всего текста, обрамленного сложным орнаментом, я понимаю только свое имя. Она очень красива. Я глажу пальцами ласковую шелковистую бумагу. Это самое важное, что у меня сейчас есть. Ужасно, если она помнется. Как я понесу ее по улице? Как я смогу довезти ее в рюкзаке до Москвы? Мне протягивают плотный тубус для моей компостелы. Я окончательно счастлива, прижимаю к груди тубус и выхожу на улицу.
Дело за малым – найти гостиницу и дойти до нее. И еще узнать, где лежит апостол Иаков. Наверх и два раза налево. После второго поворота на ступеньках храма я встречаю свою Рахиль. Они с мужем идут на мессу. Я иду с ними. Перед входом меня останавливает полицейский – с рюкзаком в собор нельзя. Он рассказывает мне, где можно оставить рюкзак, и я ничего не понимаю, иду туда, куда он махнул мне рукой и пристаю ко всем с вопросом, где я могу оставить мой рюкзак. И меня опять берут за руку и ведут к входу в сувенирную лавку. Мне бы не пришло в голову, что камера хранения может быть в красивом магазинчике со стеклянными витринами. Слева от входа памятник ногам паломника – две босые ступни на невысоком постаменте. Тот, кто его создал, понимал, о чем идет речь.
Идти я еще как-то могу, стоять – уже совсем никак, сажусь на каменное основание колонны собора. Месса на испанском. Все что, я понимаю –«Camino», на которое я отзываюсь всякий раз, как оно звучит под куполом. Я слушаю проповедь, слушаю орган, начинает петь женщина, звуки повисают в воздухе. Я рыдаю навзрыд, закрыв лицо ладонями, забившись поближе к колонне. В нескольких метрах от меня, сидя на полу плачет красивый молодой мужчина в стоптанных трекингах. Судя по его бороде, он прошел намного больше, чем я. Мы плачем долго. Если бы мы знали, о чем мы плачем.
Видимо, священник говорит, чтобы люди поздравили друг друга. В храме начинается гомон и движение. Люди жмут друг другу руки и что-то говорят. Меня обнимают, гладят по рукам и плечам, что-то шепчут на ухо. Я понимаю только тех, кто говорит на английском. Я успела. И даже случайно попала на мессу и увидела кадило, взлетающее на огромную высоту. И плакала вместе с другими путниками. И так и не выплакала все свои слезы. Откуда их столько? Они щекотят в носу и между бровей, встают комом в горле, ища возможность и повод вырваться наружу.
Я добрела до своей гостиницы, получила прекрасный номер с огромными высокими окнами, прикрытыми старыми ставнями. Букинг не увидел мою карту, и мы долго решали вопросы с заселением. Наконец меня поняли, взяли наличные, накормили вкусным ужином. Карта, не сработавшая при заселении, ехидно сработала в гостиничном ресторане. Мы с портье смеялись и ждали ответа от кассового аппарата, и когда он зажурчал и выплюнул чек, мы дуэтом заорали: «Bingo!». У меня обжигающе горячая вода и огромная ванна, я лежу в кипятке, задрав ноги на стену. Ноги отдыхают. Горячая вода, это так прекрасно. Я с радостью променяла бы ужин, горячую воду и тишину на одноразовое постельное белье, двухярусную кровать и храп соседей в альберге.
Высоченные темные ставни закрыты на ночь. Я закрывала громоздкую задвижку и думала о том, что хочу жить в доме с высокими окнами в пол, чтобы возвращаться вечерами, пить чай у окна и закрывать ставни, отправляясь в постель с белым крахмальным бельем. Правая нога продолжает болеть и не дает мне спать. Я прошла свой Camino и так и не поняла, что погнало меня в путь, и зачем я это сделала. Русская православная, стремящаяся за компостелой и плачущая навзрыд под пение католичек в древнем соборе.
Я просыпаюсь от боли. Через щель между ставнями пробивается свет фонарей, ложась на темный потолок ярким правильным крестом. В центре креста пятиконечной звездой легла тень от люстры. О чем ты рассказываешь мне, мой Камино? И научусь ли я понимать тебя, мой рыжий солнечный мир?
- Кто ты, рыжий?
- Бог.
- А почему такой веселый?
- Молодой.
Я люблю тебя, рыжий, каждой своей клеточкой. Пустота, которая всегда находила уголки в душе, чтобы поселиться, обосноваться и остаться, требовала заполнения. Я пыталась заполнить ее извне, чаще всего это получалось. Шести дней пути, ста тридцати километров и нескольких тысяч молитв хватило для того, чтобы пустота заполнилась изнутри янтарным абрикосовым теплым светом, и он запросился наружу. Целостность. То, что мы ищем и не находим. Оказывается, это так просто и естественно, что не требует вообще никаких усилий.
Утро. Все спят. Я закрываю дверь красивым ключом, спускаюсь по старой крутой лестнице, оставляю ключ на столе портье и сажусь в такси. Дорога в аэропорт. Разрывающая тоска по Camino. Я не купила вчера толстовку с желтой стрелкой. Я бы ныряла в ее мягкое уютное безмятежное тепло. Нужно было купить. Машина ровно бежит по загородному шоссе. Справа от дороги знак – перебегающий дорогу олень. Метров через триста мертвый кабан на обочине. Оставь все, что умерло, оставь. Твой путь уже завершен. Он уже стал прошлым. Не цепляйся за него, оставь. В голове крутится детский стишок:
- Why do you cry, baby?
Why do you cry?
Why, baby?
Why, baby?
Why, baby? Why?
Если бы была возможность, я улетела бы сегодня домой, а не в Барселону, и лежала бы, завернувшись в глициниевый плед.
Why do you cry, baby? Как мне выплакать свои слезы? Как мне не тосковать по моему живому апельсиновому миру? Покажи мне на прощание хотя бы одну желтую стрелку, чтобы мне не было так больно. Мне так нужна твоя желтая стрелка, но откуда ей взяться? Я так скучала по тебе всю свою жизнь. Не оставляй меня. Научи меня разговаривать с тобой.
Я прохожу досмотр. Нужно позавтракать. Кладу на тарелку плоскую штучку, похожую на ту, которой угощала меня мама в альберге с кошкой Лисси. Эта маленькая штучка – моя связь с закончившимся Камино. В плоской сумке вместо денег в руки лезут какие-то бумажки. Я достаю одну из них – желтая стрелка с нарисованным смайлом, которую вложил мне в ладонь веселый дед в первый день моего пути. Я забыла о ней.
-Why do you cry, baby?
Потому что он продолжает разговор со мной своими желтыми стрелками. Мой мир. Мое огромное живое теплое существо. Может быть, он тоже тоскует без нас? Я всей кожей чувствую его золотистое одуванчиковое тепло. Он будет со мной рядом.
Самолет выруливает на полосу. Мимо проносится название аэропорта – Сантьяго. Мой Сантьяго. Центр притяжения тысяч людей. Идет ли каждый из них свой путь за своим, отличным от прочих, откровением, или нам всем открывается одно? Я знаю, зачем люди идут второй, третий, пятый Camino. Вчера утром я была уверена, что пойду еще раз, но утром я еще не знала, как это, идти последний километр без сил и без воли, цепляясь разумом за слова семисотой молитвы, которая тянет тебя вперед и несет обессилевшим существом в незримых руках, заставляя делать еще и еще, и еще один шаг.
- Богородице, Дево, радуйся…
- Отче наш, иже еси на небеси…
Если я забуду свой последний километр, я вернусь к Сантьяго, и он откроет мне что-то другое, о чем пока я не знаю.
Я купила в аэропорту золотистое ожерелье и ласковый синий шарф. Мне отчаянно нужно что-то, что я смогу носить на себе, чтобы чувствовать связь с тем золотистым существом, которое вдруг открыло мне себя и воплощало все мои случайные мысли. Отец наш небесный, как благодарить тебя за мой Camino?
Я доберусь до гостиницы и завернусь в сиреневый нежный плед, и буду писать.
Я еще не знаю, что мой номер в гостинице будет готов только к двум часам, а я приеду в одиннадцать, что в ресторане, который мне порекомендуют, будет закрыто, что на улице будет дождь и холод. Пока я просто иду по проходу из самолета в аэропорт и плачу, и слава богу, что люди, шагающие передо мной, не оборачиваются. Когда я снимала рюкзак с привязанной раковиной, на меня долго смотрела старая монашка. Я еще не знаю, что портье извинится передо мной за то, что номер не готов и даст мне визитку ресторана, на которой будут четыре веселые монашки.
Меня не пустят плакать в отель. Наверное, так надо. Потом пойму для чего.
Я буду несколько часов ездить по городу в туристических автобусах, и мне бы очень понравился город, построенный в моем любимом ар-деко. Здесь этот стиль называется иначе. Но мне не до города, потому что между бровями и на нёбе щиплет невыплаканными слезами. Не плачь, baby, не плачь. Выбрось из головы детский стишок, не ищи взглядом желтые стрелки. Вы найдете общий язык и у вас будет диалог. Он тоскует по тебе так же, как и ты по нему, и так же, как ты, он стремится навстречу, делая это так, как умеет делать, воплощая твои мысли. Солярис Лема. А еще, помнишь, «Люди в черном»?
- Когда идет дождь, я всегда плачу.
- Нет. Дождь идет всегда, когда тебе грустно.
Сегодня был первый пасмурный день. Я поплачу еще немного и завтра будет солнце. И мы начнем наш диалог.
Я поплачу от радости, что мы вместе.

01.05.2016
И завтра началось с солнца.
Не плачь, baby, не плачь. Я остался с тобой…
Окно гостиницы закрыто двумя слоями штор, они свето- и звуконепроницаемые. Я помню, что я делаю только то, что мне хочется делать. Я не хочу срываться с постели и бежать смотреть Барселону. Я хочу лежать в постели долго и лежу, гадая, что я увижу за окном. Из-за закрытых штор невозможно понять ни время, ни погоду. Что, если вчера мне показалось, что мой живой безмятежный мир не остался на каменистых дорогах Галисии? Я отодвигаю портьеру и сглатываю ком – небо сияет синевой. Оно будет сиять весь день, пока я буду бродить по городу. До ночи на небе не будет ни облачка. Не плачь, baby, не плачь. У тебя впереди долгая жизнь и долгий диалог. Он расскажет тебе о многом, просто научись его понимать. Ты нужна ему так же, как он нужен тебе. То, что он расскажет, станет апельсиновыми строчками в серых клеточках. Всего шесть дней нужно было для того, чтобы уехать одним человеком и возвращаться другим. Я так и не знаю, зачем я пошла в Сантьяго, но знаю, с чем возвращаюсь, но не знаю, как это можно выразить словами.
Я иду смотреть архитектуру Гауди. Вчера я думала, что пойду искать себе новые очки.
Дом Бальо, Ла Педррера, Саграда Фамилия. То, что примирило меня с необходимостью расстаться с Camino. Чтобы жить в домах Гауди и не мешать им своим присутствием нужно быть дикой тварью из дикого леса, друидом, дриадой, оборотнем, ведьмой, но не буржуа, для которых эти дома были построены. Дома-пещеры, тягучие формы, чешуя дракона и дикий камень. Знаки, символы, слова. Он умел разговаривать со своим миром и воплощал его в том, в чем умел воплощать – в конструкциях зданий, керамике, мозаике, стекле. Опоры – кости с сухожилиями и сочленениями. Окна – черепа. Крыша – чешуя. Ни одного прямого угла, ни одной плоской поверхности. Все течет, как вода и песок сквозь пальцы, завораживает, восхищает, пугает проявлением скрытого неявного мира в мире предметном. Что он знал из того, что недоступно обычному разуму?
Саграда Фамилия – то, чему невозможно дать описание. Вчера, замерзая в красном туристическом автобусе, я ставила в уме галочки – я увидела Ла Педреру, я увидела Саграду, мне достаточно. Сегодня я иду к Саграде пешком с площади Каталонии и цепенею от мощи и величия того, что может быть создано человеческим разумом. Это не собор. Это дикий лес и дикий камень, эвкалиптовые стволы колонн, переходящие в высоте сводов в пальмовые листья. Ящерицы, змеи, зеленые металлические листья входных дверей, рубленые фигуры и лица тайной вечери и нагой спаситель, висящий на кресте над входом в базилику. Всюду символы и знаки, о которых я ничего не знаю. Я иду по кругу, завидуя тем, кто понимает их смыслы. Передо мной встает молодой охранник:
- Мадам может пройти туда только, если собирается молиться, - и складывает руки в молитвенном жесте. Я киваю. Да, конечно, я иду молиться, тем более сегодня православная Пасха. Сажусь на пустую скамейку, какое счастье, что желающих молиться всего пара человек:
- Богородице, Дево, радуйся…, - шестикрылые серафимы, парящие возле радужных, витражей радостно улыбаются мне с высоких колонн. Я улыбаюсь в ответ. Долгая молитва останавливает ментальную суету, и ты встречаешься лицом к лицу с собой и миром. Я знала об этом раньше, но как-то отдельно от себя. Теперь я это делаю, и это как вкус, который, однажды попробовав, начинаешь чувствовать и узнавать. Вкус нельзя понять через слова. Есть та часть мира, которая передаваема только через чувства и ощущения, и пока тебя не укутали нежным, легким и теплым апельсиновым светом, ты не знаешь, что бывает так, и хочется, чтобы это было навсегда и больше никогда не менялось, потому что лучше уже ничего не может быть. То волшебное состояние целостности и единения с собой и миром, которое я когда-то получила в практике работы с корневыми ценностями оказалось крохотной каплей в сравнении с происходящим с начала пути. Маленькая яркая вспышка не может сравниться с бесконечным живым миром, залитым теплом и светом.
В информационном шуме и суетливом пустом общении теряется контакт с собственной сутью. Уединение необходимо. Оно необходимо не для отдыха, а для восстановления и поддержания непрерывности этой связи. Только оттуда получаешь доступ к источнику. Чего? Я пока не знаю, и, может быть, не узнаю никогда. Теряя эту связь, мы теряем тонкую настройку взаимодействия и начинаем ломиться мимо жизни, не замечая ее желтых стрелок.
И пообщавшись со своим блокнотом неделю, я наконец-то обнаружила, что на его обложке написано «Never give up on your dreams».
Я мечтаю о диалоге. Скорее, даже не так. Я знаю, что он начинается.

02.05.2016
Я сплю до девяти. Тяжелые клетчатые шторы закрыты вторыми, сине-золотыми, не пропускающими ни свет, ни звуки. Периодически просыпаюсь, слушаю себя. Что мне хочется делать? Спать дальше. И я спокойно сплю дальше. Всего за сто километров пути я научилась слушать свои желания. Даже ради этого одного умения стоило пережить последний километр.
Что мне это дает, и почему это так важно для меня? Потому, что большую часть жизни я прожила редкой идиоткой. Нужно, важно, должна, срочно. В моей жизни было место всему, кроме меня. Меня я уже не могла в себя вместить – не оставалось места. Я начала учиться этому давно, благодаря очень важному в моей жизни человеку. Одному из тех двоих, чьи руки берегли меня, ковыляющую по проходу самолета. Первыми руками были руки моего отца. Вторыми – его. Две пары рук, рядом с которыми я знала, что, пока они живы, со мной ничего не случится.
Сто километров пути смахнули щетками пыль с лобового стекла и настроили мой слух. Я ясно слышу и вижу свои желания. Они получили право быть осознанными.
Что ты хочешь делать сейчас? Спать. Я хочу лежать в постели больше, чем видеть прекрасный город, построенный в моем любимом модерне. Сейчас спать для меня намного важнее, чем «нужно встать пораньше и посмотреть город». Когда-нибудь я вернусь сюда еще раз, а до этого возвращения отложу парк Гуэль. Я не пойду покупать браслет, который понравился мне в Педрере. В следующий раз. Когда-нибудь, когда я вернусь.
Я не знаю, почему мне так важно спать. Мое тело и разум распаковывают какие-то архивы и рассовывают файлы по нужным местам. Пока они работают, я буду спать. Пусть все происходит без меня. А может быть, наоборот, они пакуют файлы в тяжелые архивы, чтобы освободить место для того нового, что обязательно придет. Как правильно живут коты и младенцы – они делают только то, что хотят, и любят поспать. Особенно коты. В отличии от младенцев, они заняты сном всю свою жизнь.
Завтрак меня подождал. Я мажу маслом хлеб и думаю о том, что мир говорит не только с персоной, но и с родом. Так же, как в жизни повторяются события, до поры, пока не поймешь их суть, в судьбах рода повторяются судьбы и события. Что должны осознать члены рода, чтобы их изменить? Или род, это живое существо, для которого мы листья и ветки дерева? Ветка может сломаться, лист упасть, корень и ствол будут стоять и расти до тех пор, пока не рухнет старое, уставшее дерево.
Дед моей бабушки, Сергей, часто уходил пешком к Серафиму Саровскому. Когда возвращался, рассказывал ей о своих путешествиях. Он говорил ей, что однажды пропадет в пути, и никто не будет знать, где его могила. Так случилось. Зачем ему было нужно его частое паломничество? О чем он говорил со святым? Я никогда не узнаю, что с ним произошло, где и как он умер, но почему-то мне очень хочется это знать.
Я начинала свой путь, зная, что он не будет единственным. Я сделала это для себя, или завершила что-то, что не было завершено моим далеким предком? Если это так, что именно потребовало завершения?
Все утро в мыслях вертится Саграда. Гауди строил без чертежей чтобы спроектировать конструкции, подвешивал мешочки с песком. Нужно видеть Саграду, чтобы восхититься и покрыться мурашками от ее величественной мощи. Первый раз за эти дни, я жалею, что у меня нет спутницы, чтобы погворить о Саграде. Очень разные мысли и эмоции. Пока я шла Камино, то, что наполняло меня с каждым днем пути, не требовало собеседника. Оно требовало уединения, осмысления, серых клеточек и апельсиновых строк. Я несла в себе слова, как песок в ладонях, страшась раздвинуть пальцы, чтобы не потерять, не забыть, успеть записать. Любое сказанное слово могло утянуть за собой в небытие вереницу апельсиновых строчек, как тянет за собой первая песчинка тонкую струйку песка в песочных часах. И потеря каждого из слов была бы огромной потерей.
Я научилась останавливаться в середине дня, чтобы положить на бумагу все, что хотелось сохранить. Это было важно, потому что вечером я теряла то, что не успевала записать за день. Но о Гауди и Саграде мне хочется говорить, может быть потому, что там есть что-то , пересекающееся с тем, что мне открылось по пути, и я никак не могу развернуть эту спираль, и мне нужны звучащие слова, чтобы в одном из них я поймала ту ниточку, из которой потом будет связана апельсиновая ткань текста. Одно я знаю точно – мир понимается не словами. Он понимается объемами информации, которые грузятся в тебя иногда помимо твоей воли. Это знание будет проситься на волю. Чтобы его передать, я использую слова. Гауди имел великий дар обходиться без слов. Созданные им пропорции, знаки, символы, цвет - то, что мне безумно хочется прочитать, даже, если потом я не найду слов, чтобы рассказать об этом.
Все утро я думаю о Тереси.
- Я думала, что ты – учитель маленьких детей.
Я удивилась и рассказала ей, что была учителем маленьких детей много лет назад. Но, может быть, устами немки из деревушки в восточной Германии, мир не только задавал мне вопрос, но и давал направление? Я действительно учитель маленьких детей, просто иногда они выше меня на голову, а иногда с седыми волосами. Кто я такая, чтобы быть учителем «маленьких детей»? И что меня ждет дальше? Я вдохну, зашнурую тяжелые ботинки и сделаю первый шаг с рюкзаком на спине. Я дойду, но пока не знаю куда. Ты откроешь мне свои желтые стрелки. Не плачь, baby, не плачь. Он проведет тебя по всем твоим дорогам.
Завтра утром я буду дома. Я обещала написать текст об архетипе опекуна. Четыре месяца назад я радостно ввязалась в проект по описанию архетипов и с удовольствием написала четыре текста. И вот теперь наставник и опекун. Забавно. Новый текст будет сложной задачей, потому что мне кажется, что я знаю, как проявляется в мире твой опекун и наставник. Мне смешно, потому что нужно упаковать живое солнечное существо в слова об одежде, профессии и прочем, прочем, прочем. И как я буду это делать? Не это ли твое первое задание, мой живой смеющийся опекун?
Если выйти из гостиницы в поисках улицы Рамбла, долго петлять по кварталу с картой в руках, поняв, что идешь не туда, наконец-то найти начало улицы, то окажется, что начало было в двух шагах от выхода из гостиницы. Но в процессе долгих петляний случится выпить стаканчик сидра и съесть две штучки чего-то дальнеродственного сложному бутерброду. Куплены новые очки. Конечно же в двух шагах от гостиницы и вдвое дешевле, чем планировалось. Не ищи ничего далеко, все, что нужно, в двух шагах от тебя. Перед отлетом сокрушалась, что не будет времени на шоппинг. Возвращаюсь с мыслями о том, что он мне не нужен и надо бы разгрести два шкафа барахла и выкинуть половину. За неделю жизнь научила обходиться минимумом, и даже этого минимума оказалось больше, чем нужно. Одна из футболок мирно пролежала в рюкзаке, пластыри едут обратно, таблетка была съедена одна, да и та бестолку.
Случайно попала с Рамбла на местный рынок, прихватила хамон и гигантские финики. Сфотографировала львов, которых присмотрела из туристического автобуса. Посидела на странной конструкции, похожей на маленькую арену, поболтала ногами. Камино научил понимать начало усталости и момент, когда пора давать себе отдых. Минут сорок наблюдала, как снимают селфи и счастливые лица, проходящие мимо. Потрясающее однообразие поз. Камера в руки – на лице счастье, камеру опустили – унылые лица. Рядом примостилась орда китайцев. Орут. Они всегда орут и толкаются. Счастье, что не спихнули со странной конструкции. Хочу домой. Слишком много событий. Слишком много эмоций, а я не смогла пройти он-лайн регистрацию на рейс. Рейс ночной. Может быть все-таки повезет и достанется место у окна. Однажды на ночном рейсе совсем повезло – самолет был пустой, я положила под голову ветровку и растянулась во весь ряд.
На регистрацию огромная очередь. Я стою в самом хвосте. Получаю посадочный талон, место А. В битком набитом самолете рядом со мной все места свободны. Чем еще ты меня порадуешь, рыжий? Когда Лем писал свой Солярис, он писал о тебе? О живом океане, отзывающемся воплощением желаний? Солярис-солярный-солнечный-золотистый и теплый, стремящийся общаться. Мне он странным образом видится золотистым крупным молодым псом, скачущим по траве. Ну наконец-то, наконец-то ты меня заметила! Он зовет играть, он делится миром, ему важно не быть одному, он таскает палки не потому, что приказано, а потому, что бурлит переполняющая радость. Золотистый ретривер с блестящей и мягкой шерстью. Мир огромный и теплый, обнимающий, укутывающий в невесомый нежный кокон, и он же золотистый пес и он же оранжевый дракон, и, наверное, у него еще множество ликов. Спасибо тебе за возможность спать на трех креслах в переполненном самолете.
Самолет выруливает после посадки, поворачивая, чтобы объехать какую-то стройку. Я вижу в иллюминатор бегущую перед носом огромного лайнера маленькую апельсиновую машинку. На ее крыше бегущая строка – «Follow me». Я готова следовать за тобой.
На трассе в глаза бросается билборд «Ты дома». Я дома. Я возвращаюсь домой, где меня ждут и берегут. У меня много того, чем мне хочется поделиться. Я дома. Я дома. Дом, это места, откуда не хочется убежать. Дом, это место, где живут безмятежная радость вдвоем и теплый кот.
Я возвращаюсь наполненной до краев. Что я отдала взамен за свои откровения? Смерть бабушки, потерянные очки, маленькие кровавые жертвы в кустах ежевики (три дырки в пальцах и ободранную ногу), расползшуюся ткань моей любимой желтой ветровки, одну крохотную мозоль, две исписанные ручки с оранжевой пастой и человека, который оставил меня в день моего возвращения, когда я знала безмятежную радость вдвоем.
- Why do you cry, baby?
Why do you cry?
- Богородице, Дево, радуйся….
- Отче наш, иже еси на небеси….
Дай мне новые откровения, чтобы я поняла, куда и зачем я иду. Не оставляй меня, мой золотистый мир. Мой новый Камино в одиночестве начнется завтра, и я не знаю, куда он поведет меня и как долго я буду идти. Не оставляй меня хотя бы сейчас. Ты забрал у меня то, что было самым важным и дал взамен то, что оказалось важнее самого важного. Если так произошло, значит зачем-то это стало нужно.
 
Я пыталась найти ответ, зачем я пошла в Сантьяго, но так и не нашла его. Я перечитала «Дневник Мага», я читала все, написанное о Пути Святого Иакова. Я искала, и искала, и искала что-то общее в том, что писали и рассказывали о Камино. Я узнала слова «исихазм» и «нетварный свет» и прочитала про непрерывную молитву. Я поняла, что больше не знаю, что такое любовь и счастье, но лучше, чем когда-либо понимаю, что такое радость. Я больше никогда не буду искать счастья, но буду хранить и умножать радость. Это важнее. И все равно не нашла ответа на свое «зачем».
Все ответы дал священник одной из Испанских церквей. 
"Если вы беспокоитесь за свою жизнь - идите!
Если вы хотите изменить мир - идите!
Если вы не можете достичь цели - идите!
Если вы не поняли своей ценности - идите!
Если вы совсем одиноки - идите!
Если вы так хотите БЫТЬ, но не получается - идите!
Если вы не верите в самого себя - идите!
Если вы не нашли ответы на все "почему" - идите!
Если ваша духовная жизнь дремлет, но вы готовы оживить ее и найти новое в своей жизни - идите по Camino de Santiago..."
Перевод Марины Белокуровой.
Зачем я пошла Камино я все ещё не знаю. Но насколько различны «зачем» и «за чем»! Я знаю, за чем я пришла и с чем возвращаюсь, но, чтобы выразить это, мне не хватает апельсиновых слов.
Buen Camino всем вам, идущим свой Путь!